Когда в 1967 году роман «Мастер и Маргарита» наконец вышел в свет, у советского читателя было два пути: прочитать его сокращённым в журнале «Москва» или раздобыть самиздатскую книгу без купюр. Разница между версиями была разительной. Советская цензура весьма кропотливо выполняла свою работу. Из книги стиралась половина эмоций, живое и сложное заменялось на простое и «правильное». Авторские тексты превращались в стерильный пересказ со странными диалогами и нелогичными поступками.
Зарубежной литературе тоже досталось. В переводной прозе появлялись нужные политические акценты и исчезали любые упоминания телесной близости. Страстные любовные сцены превращались в «потные объятия», а подростки, застигнутые на заднем сидении авто, внезапно начинали просто любезничать. Как именно в СССР «причесывали» неудобные книги? И почему герои мировой литературы, по версии советских переводчиков, никогда не занималась любовью?
Первая публикация «Мастера и Маргариты» в СССР: когда ведьма не боится ареста
«Мастер и Маргарита» был опубликован спустя 27 лет после смерти Булгакова. Вдова писателя, Елена Сергеевна, посвятила этому десятилетия: после долгих попыток пробиться в редакции центральных изданий она добилась публикации в журнале «Москва». Но в печать роман попал не в авторском виде: из него вырезали около 12% текста. Под нож попали прежде всего фрагменты, вызывающие ассоциации с государственным давлением и страхом перед властью. Убрана сцена, где из квартиры № 50 исчезают жильцы. Сильно сокращены эпизоды с тревожными снами и внутренней неуверенностью героев.
Из диалога, в котором Азазелло говорит Маргарите, что у него есть к ней дело, вырезаны слова о возможном аресте. В черновиках Булгакова героиня буквально вскидывается от страха и говорит: чего вы несёте какую-то чепуху про отрезанную голову, так бы сразу и сказали, что пришли меня арестовать. Чтобы у читателя не сложилось впечатление, что обычный человек может жить в постоянном ожидании ареста, в журнальной версии диалог «обезвредили:
– А между тем я к вам послан по дельцу.
– Ничего не понимаю, какое дело?
Первая публикация за границей: как читатель увидел все цензурные правки
Сатира в советской версии тоже претерпела цензурную стирку. Пример – сцена гипнотического сеанса в варьете. В оригинале зрители теряют достоинство, борясь за фантомные деньги. В журнальном варианте вместо морального падения публики – смех, удивление и немного суматохи. Как будто никто не бросался за деньгами, не ползал по полу, не дрался и не хватал чужое.
Фраза Воланда о том, что «квартирный вопрос испортил москвичей», была вырезана целиком, заменена на безобидное «люди как люди». Полностью исчезли сцена в «Торгсине» и почти вся глава о сне Никанора Ивановича Босого. Даже бурный разгром квартиры критика Латунского, который в оригинале был настоящей бурей с водой, чернилами и раздробленными струнами, «пригладили». Из него вычистили детали, которые делали эпизод слишком экспрессивным. Маргарита в этой версии больше напоминает обиженную домохозяйку, чем яростную ведьму, мстящую за возлюбленного.
После выхода этой урезанной версии Елена Сергеевна отправила полный текст романа за границу и пустила его в самиздат. В 1969 году «Мастер и Маргарита» был издан во Франкфурте-на-Майне: все вырезанные цензурой фрагменты были выделены курсивом. Впервые читатели могли не только прочитать роман целиком, но и буквально увидеть, что из него исчезло и как правки изменили не только детали, но и общий нерв, интонацию, смысл книги.
Акценты, которых в оригинале не было: коммунист – хороший парень и «буржуазные свиньи»
Если русский текст ещё можно было сверить с рукописью, то зарубежные романы были совершенно беззащитны. Переводчик, хорошо знавший, что можно, а что нет, сам делал первую цензуру текста. Потом в дело вступал редактор, а уж цензор зачастую просто ставил штамп. Именно поэтому советские читатели нередко получали не оригинал, а культурно-политическую адаптацию под нужды системы – с другим акцентом, иным смыслом и безопасными формулировками.
Политическая цензура работала точечно, но эффективно. Там, где в оригинале звучала критика власти как таковой, в переводе уточнялось: это критика буржуазной власти. В «Мартине Идене» Джека Лондона во фразу «что угодно лучше, чем трусливые свиньи, которые сейчас у власти» добавлялось уточнение – «трусливых буржуазных свиней», чтобы читатель ни на секунду не усомнился, чья именно власть должна вызывать отвращение у героя. А вот упоминания рабочего класса, напротив, сглаживалось. В том же романе героиня испытывает неловкость из-за того, что Мартин не может «избавиться от следов своего рабочего происхождения». Но в советском переводе герой просто «не в состоянии подняться над своей средой». Упоминание о том, что персонаж происходит из рабочего класса, да ещё и стыдится этого – было бы крамолой.
Идеологические акценты добавлялись даже там, где их изначально не было. В «Саге о Форсайтах» Джона Голсуорси нейтральный «средний класс» переводили как «буржуазию» с негативной советской окраской. А слово «коммунист» нельзя было употреблять в ругательном контексте даже в устах нациста: в романе Эптона Синклера «Зубы дракона» фраза о «коммунистических бандитах» была переписана до безобидного «драки с коммунистами». В результате западная литература, прошедшая через советский перевод, порой звучала как странный гибрид – наполовину оригинал, наполовину агитка.
Вечная прелюдия: потные объятия и любезничание на заднем сидении авто
Советская цензура была убеждена: граждане не должны сталкиваться с эротикой. Любое телесное влечение, любое недвусмысленное движение под одеялом превращалось в «чувственную симпатию», «объятия» или «роман». Фразы в духе «интимные отношения» становились «свиданиями», а «пот, вызванный половым контактом» – «потными объятиями». В «Счастливчике Джиме» Кингсли Эмиса «физическое влечение» превратилось в «чувственное томление», а у Грэма Грина персонаж, признавшийся, что у него «никогда не было девушки по-настоящему», в переводе говорит лишь о «настоящем романе». И если в оригинале речь идёт прямо об интимном опыте, то в советской версии – о платонических чувствах и метафорических вздохах.
Иногда это приводило к комичным несостыковкам. Например, в романе Эрскина Колдуэлла «Дженни» подростков застали за тем самым на заднем сидении машины, а в переводе они просто «любезничали». Чуть позже они «всё ещё любезничали» – и это вызывает недоумение: зачем же тогда вмешивается отец девушки, зачем кричит и светит фонарём, если всё, что происходит – это беседа двух подростков вежливым тоном? В книге Алана Силлитоу «Ключ от двери» «занятие любовью» заменили на «объятия». Даже слово «проникновение» в контексте близости стало «решающим моментом».
Главное правило, которое соблюдали цензоры: никакой телесности, никаких подробностей, и, желательно, чтобы читатели даже не догадывались, чем на самом деле занимаются герои. Так, один за другим, западные романы превращались в целомудренные повествования, где страсть – это лёгкое головокружение, а интим – это разговоры при луне. Физическая близость в этих книгах была вымарана, смягчена, опущена или замаскирована до такой степени, что герои казались навечно застрявшими в прелюдии.
Заинтересовала тема? Эти книги помогут углубиться:
- «У мысли стоя на часах. История русской и советской цензуры», Валентин Красногоров
- «Полный лексикон великого романа «Мастер и Маргарита», Борис Соколов
- «Мыслепреступление, или Что нового на Скотном дворе», Джордж Оруэлл
- «Самиздат в СССР. Тексты и судьбы», Юлия Русина
- «Булгаков. Мастер и демоны судьбы», Борис Соколов
- «Вольная русская литература», Юрий Мальцев
Похожие материалы: