Озерник и Сурок-Вестник
Бегство сквозь Иной Лес было кошмаром наяву. Несмотря на заверения Сойки, что Лесун справится, грохот и рев из котловины Плакунов не стихали, а лишь отдалялись, превращаясь в низкое, зловещее урчание земли. Воздух дрожал, с вершин вековых кедров осыпалась хвоя, а тени между стволами сгущались и шевелились, словно живые. Ае чудилось, что за каждым деревом притаились те самые желтые, немигающие глаза, которые она мельком уловила у Плакунов. Они не нападали. Но они смотрели. Следили. И в их взгляде не было ни злобы, ни любопытства Сойки - лишь холодная, бездушная оценка. Как хищник, выжидающий момент.
- Не оглядывайся! - Сойка, летевшая чуть впереди, словно синяя молния, прошивающая сумрак, снова клюнула воздух. - Они боятся света! Боятся шума воды! Беги к реке, новенькая! Там их сила кончается!
«Шум воды». Ая напрягла слух. Сквозь собственное тяжелое дыхание, сквозь треск веток под ногами и далекий гул битвы за спиной она уловила его - глухой, мощный рокот. Катунь! Знакомая, родная река. Но в этом мире она звучала иначе. Глубже. Грознее. Как голос древнего титана, несущего в своих водах память веков.
Они вырвались из чащи на каменистый, поросший низкорослой полынью и колючим татарником склон. Внизу, в глубоком ущелье, бурлила и пенилась Катунь. Но это была не та бирюзовая, прозрачная красавица, которую Ая знала. Вода здесь была цвета темной стали, почти черная в глубоких омутах, и лишь на перекатах вздымалась белой, яростной пеной, похожей на клыки. Воздух над рекой дрожал от холода и влаги, пахнувшей не свежестью, а сыростью глубоких пещер и… чем-то еще. Чем-то старым и властным.
- Вот! - Сойка с облегчением опустилась на валун у самой кромки бурлящей воды. - Прибежали! Теперь можно перевести дух. Скверна сюда пока не суется. Вода - сила, ее не так просто осквернить. Хотя… - птица настороженно оглядела темные стремнины, - сегодня что-то неспокойно тут. Чувствуешь?
Ая чувствовала. Не только холод и сырость. Чувствовала тяжелый, недобрый взгляд, направленный на них со стороны реки. Будто сама вода оценивала пришельцев. Она прислонилась к холодному камню, пытаясь отдышаться. Лапти были промокшими и разорванными, ноги исцарапаны колючками, платок сбился на плечи. Но страх за Лесуна и ощущение слежки гнали усталость прочь.
- Кто… кто ждал меня здесь? - спросила Ая, оглядывая берег. Кроме них, валунов и бушующей воды, никого не было видно.
- А вот погоди! - таинственно чирикнула Сойка. Она подняла голову и издала короткую, резкую трель, больше похожую на свист. - Эй! Старшой! Выходи! Гостья пришла! Ту саму привела, за которой глазели!
Тишина. Лишь рев Катуни и свист ветра в ущелье. Ая уже подумала, что Сойка шутит, как из-за соседнего валуна, покрытого густым мхом и лишайником цвета ржавчины, показалась… мордочка. Круглая, с черным носиком-пуговкой и блестящими, умными черными глазками. Сурок. Обычный, казалось бы, алтайский сурок-тарбаган. Но его шкурка была не серо-бурой, а невероятно пестрой - пятна рыжего, черного, белого меха складывались в причудливый узор, напоминающий старинную вышивку на бабушкином рушнике. И смотрел он на Аю не с животным испугом, а с глубоким, почти человеческим вниманием и… знакомой теплотой.
- Домовой? - вырвалось у Аи. Она вспомнила утро, желтый глаз в щели амбара.
Сурок не спеша выбрался из-за камня и встал на задние лапки. Он был упитанным, мех лоснился. Он тщательно почистил лапкой усы, потом склонил голову в едва заметном поклоне.
- Домовёнок, можно сказать, - поправил он тоненьким, но удивительно четким голосом. - Хранитель очага, коли точно. Хотя очаг твой, Аюшка, нынче далековато. - Его черные глазки блеснули. - Здравствуй, дитятко. Рад видеть целой. У Плакунов нынче не до прогулок.
- Ты… ты знаешь меня? - Ая присела на корточки, чтобы быть с сурком на одном уровне. Сердце бешено колотилось - не от страха, а от узнавания. Этот взгляд… она видела его мельком всю жизнь. В темном углу избы, когда казалось, что тень шевельнулась. В амбаре, где вещи лежали не так, как она оставила. Бабушка подкармливала «хозяина» молочком да хлебцем, приговаривая: «Уважай, Аюшка, он дом стережет».
- Знаю, - сурок кивнул. - С пеленок. Росла ты на моих глазах. Любопытная, как мать твоя. И в лес тянуло - тоже в мать. - Он вздохнул, и его пушистый бок колыхнулся. - Бабка твоя, Матрена… волнуется. Чует беду. Утром платок твой пропавший под порогом нашла. Мой знак. Поняла - в Лес подалась. Сердце у нее екнуло.
Ая сглотнула комок в горле. Бабушка… она представляла ее, сидящую на завалинке с этим платком в руках, с лицом, изборожденным тревогой.
- Я… я не хотела… - начала она.
- Знаю, что не хотела, - перебил сурок-Домовой. - Случайность. Да только случайности нынче - знаки. Грань истончилась до предела. Скверна лезет, как тараканы из щели. - Он нахмурился (насколько это возможно для сурка). - Бабка просила передать. - Он вытянул вперед крошечную переднюю лапку. В ней что-то блеснуло. Ая протянула руку, и сурок положил ей на ладонь маленький, теплый предмет.
Это был оберег. Простой, из березовой веточки, снятой по весне с живым слоем коры. Веточка была аккуратно согнута в кольцо и перевязана красной шерстяной ниткой. В месте перевязки был вплетен пучок засушенной травы - зверобоя. Бабушкин оберег. Самый простой, от сглазу и недоброго ветра. Ая сжимала его в ладони, чувствуя шершавость коры и тонкий, горьковатый запах зверобоя - запах детства, безопасности, бабушкиных рук. Глаза снова наполнились слезами.
- Говорит: «Держись, Аюшка. Сердцем слушай. Травы помни. Сила в корнях, а не в ветрах шумных». - Домовой повторил слова бабушки с ее интонацией, тихой и твердой. - И еще… - сурок понизил голос до шепота, - говорит, что мать твоя… тоже такой носила. Когда в последний путь уходила.
Ая крепче сжала оберег. Он казался крошечным щитом против огромного, враждебного мира Иного Леса. Но щитом очень нужным.
- Спасибо, - прошептала она Домовому. - Скажи бабушке… скажи, что я постараюсь. Вернусь.
Сурок кивнул, его черные глазки сморщились от подобия улыбки.
- Передам. А теперь… - он вдруг насторожился, уши навострились. - Чу! Хозяин Воды не дремлет. Приплыл.
Сойка, сидевшая на валуне и деловито чистившая перья, резко подняла голову.
- Ой, влипли! - прошипела она, но без прежней бравады. В ее голосе слышалось явное уважение, смешанное с опаской. - Ну, новенькая, знакомься с соседом. Главным.
Рев Катуни внезапно стих. Вернее, не стих, а как будто отодвинулся, уступив место другому звуку - тяжелому, влажному бульканью и всплеску, словно огромная рыба перевернулась у берега. Вода в глубоком омуте прямо перед ними закружилась, образовав медленную, мощную воронку. Из ее центра что-то поднималось. Что-то огромное и темное.
Сначала показалась голова. Лысая, бугристая, цвета мокрого, заплесневелого камня. Потом плечи, покрытые не кожей, а чем-то вроде чешуи или пластин темно-зеленого водорослевого цвета, сливающихся с налипшей тиной. Глаза - огромные, выпуклые, мутно-желтые, как у старой щуки, без век, неподвижные. Они уставились прямо на Аю, и в них не было ни мысли, ни эмоции - лишь древняя, бездонная глубина. Изо рта, похожего на щель под широким, сплюснутым носом, свисали длинные, серые усы, шевелящиеся как живые черви. На голове - не то корона из спутанных коряг и костей мелких зверьков, не то просто нарост.
Существо поднялось выше, опираясь на могучие руки, покрытые той же чешуей. Его торс был массивным, живот обвислым, как у лягушки. Нижняя часть тела терялась в темной воде. От него пахло сыростью, гниющими водорослями и… старой, застоявшейся силой. Силой глубоких омутов и подводных течений.
- Озерник… - прошептала Ая, вспомнив бабушкины сказки про Водяного, Хозяина рек и озер. Только этот был куда могущественнее и страшнее своих «родственников» из преданий. Он был самой Катунью, обретшей плоть.
Существо - Озерник - издало звук. Не голос. Это было бульканье и хрип, вырывающийся из водяных глубин.
"Чт-тоо... на м-моем бе-берегуу?.."
Слова давались ему с трудом, словно он давно не пользовался человеческой речью. Желтые, неподвижные глаза скользнули с Аи на Сойку, потом на Домового-сурка. Взгляд, остановившийся на сурке, стал тяжелее.
"Суу-шечникк... И пт-тицаа шум-мнаяя... И... ч-чужаяя..." Его усы зашевелились сильнее, указывая на Аю. "Чее-ловечеек... С мее-ждумирьяя д-дыррой?.."
Он знал. Чуял разрыв Грани. Чуял ее происхождение.
- Великий Озерник, - зачирикала Сойка, взлетая и делая в воздухе почтительный вираж. - Не гневись! Гостья не простая! Она пыталась унять боль у Плакунов! Лесун-батюшка сам ее привел!
"Лее-сунн..." - булькнул Озерник, и в его голосе прозвучало что-то вроде презрения. "Стаа-рый дуу-рак... Всее ме-шаетсяа... Суу-шь сох-хнет... Воодаа грязз-знитсяя... Бее-з толкуу..." Он медленно повернул свою тяжелую голову обратно к Ае. "Т-ты... соорвала Пее-чатьь... Прорваа-ла Граньь... Во-олныи скве-ерныы... коо-мне плывуу-т..."
Он поднял из воды руку - лапищу с перепонками между толстых пальцев, заканчивающихся черными когтями. Показал на темную стремнину. Ая присмотрелась. В бурлящей воде, особенно в тени скал, мелькали странные сгустки. Темные, маслянистые, как те слезы Плакунов. Они не растворялись в воде, а плыли, как живые, раздуваясь и пульсируя, подхваченные течением.
"Гряя-зь... в моо-их воодах... - голос Озерника загремел, как подводный обвал. - Кт-тоо заплаа-тит?.."
Он не угрожал. Он констатировал. И в этом было страшнее любой угрозы. Вода вокруг него забурлила сильнее. На поверхности показались другие тени - бледные, скользкие, с длинными зелеными волосами, мелькающими между волнами. Русалки? Берегини? Или что-то похуже? Их глаза, холодные и пустые, тоже были устремлены на Аю.
Домовой-сурок незаметно отступил за валун. Сойка нервно перепархивала с камня на камень. Ая стояла, сжимая в одной руке бабушкин оберег, а другой инстинктивно прижимая к груди туесок с собранными когда-то корешками и ягодами. Страх сковывал. Перед ней был дух реки, разгневанный тем, что она принесла в его владения скверну. И он требовал расплаты.
Но в его словах она уловила не только гнев. Уловила то, что упустили другие. "Суу-шь сох-хнет... Воодаа грязз-знитсяя..." Он страдал от того же разлада, что и Лесун. От болезни Земли. Скверна Плакунов была лишь симптомом.
- Великий Озерник, - заговорила Ая, заставляя свой голос не дрожать. Она сделала шаг вперед, к самой кромке воды. Холодный туман от реки окутал ее. - Я виновата. Не спорю. Но скверна пришла не только из-за меня. Она копилась давно. У Плакунов. В других больных местах. Я… я пыталась унять ее там. Не до конца получилось. Но я смогла… камень заставить плакать чистой слезой. - Она показала оберег. - У меня есть дар. Как у моей матери. Она тоже пыталась Исцелить Землю. Исцелить Воду. Помоги мне. Скажи, как очистить твои владения? Как остановить эту грязь?
Озерник молчал. Его желтые, бездонные глаза изучали ее. Бульканье в его груди стихло. Водяные тени замерли, притаившись в волнах. Даже рев Катуни словно притих, прислушиваясь. Сойка и Домовой замерли.
"Маа-ать твоояя... - наконец пробулькал Озерник. - Помнюу... С мее-шком т-трав... С гоо-лосом чии-стым... Шлаа к ии-стокуу... К Бее-лухее..."
Ая затаила дыхание. Мать! Он знал ее! Искала Исток? У Белухи? Священной горы?
"Нее вее-рнулась... - продолжил Озерник. - Ии-сточникк Заа-бытьяя... затянуул..."
Исток Забвья? Что это? Ая хотела расспросить, но Озерник внезапно зашевелился. Он поднял руку и ткнул толстым, перепончатым пальцем не в Аю, а… в ее туесок.
"Траа-вы... - прохрипел он. - Поо-кажии..."
Ая, удивленная, сняла туесок с плеча и открыла крышку. Внутри лежали корешки золотого корня (родиолы), немного сушеной брусники, листья бадана… обычные для Алтая травы, собранные ею давно, еще в своем мире.
Озерник наклонил свою тяжелую голову, его рыбьи глаза внимательно разглядывали содержимое туеска. Потом он медленно протянул руку над водой. Из глубины омута всплыл и упал на прибрежный камень большой, плоский камень, покрытый зеленым мхом. На нем лежало несколько растений: пучок темно-зеленой осоки с необычными сизыми прожилками на листьях, веточка корявого кустарника с мелкими, почти черными ягодами, и… три стебля нежно-голубого цветка, похожего на колокольчик, но с лепестками, мерцающими, как лед.
"Воодныее т-травыы... - прохрипел Озерник. - Беерии. Ваа-ри отваар... С чии-стой снее-говой воодой... Ии-з тогоя руу-чьяя..." Он мотнул головой вверх по течению. "Лейи... туу-да... гдее скве-ернаа плывеет... Скаа-жии слооваа... коо-торые сеердцее поодарят..."
Он предлагал ей… очистить воду? Доверял? Или испытывал?
- Слова? Какие слова? - спросила Ая, осторожно беря с камня незнакомые растения. Они были холодными и влажными на ощупь.
"Своои... - булькнул Озерник. - Чии-стыее... Каак у Каа-мняя..."
Как у Камня. Как ее песня тоски и любви к миру у Плакунов.
- Я… я попробую, - сказала Ая, чувствуя тяжесть ответственности и крошечную искру надежды.
Озерник наблюдал за ней. Потом его огромная, темная фигура начала медленно погружаться обратно в черную воду воронки.
"Проо-буй... - донесся его голос, уже из-под воды. - Есс-ли оскве-ернишь воодуу боольшее... Заа-тянуу..."
Угроза висела в воздухе тяжелее водяного пара. Воронка захлопнулась. Вода сомкнулась. Озерник исчез. На поверхности остались лишь маслянистые сгустки скверны, плывущие вниз по течению, и бледные тени, ушедшие в глубину.
Ая стояла, держа в одной руке бабушкин оберег, в другой - связку холодных, мерцающих водных трав. Рядом с ней сидел Домовой-сурок, а Сойка устроилась на плече.
- Ну что, новенькая? - спросила птица, и в ее голосе снова зазвенела привычная дерзость, но теперь с оттенком уважения. - Готовишься стать травницей для реки? Ха! Вот это поворот! Идем за чистой водой? Пока Озерник не передумал и не решил, что ты ему все омута перепортишь?
Ая взглянула на темные воды Катуни, на плывущие в ней черные пятна скверны, на незнакомые травы в руке. Путь к Истоку у Белухи, где пропала мать, казался недостижимо далеким. Но здесь и сейчас была задача. Очистить воду. Унять гнев Озерника. Сделать хоть один шаг к исцелению этого мира. И своего.
- Идем, - сказала она Сойке и сурку, крепче сжимая оберег.