Сойка-Ворожея и Песня Живой Воды
Чистый, хрустальный звук птичьего крика разрезал тяжелый воздух котловины, как нож - гнилую веревку. Гнетущий шепот Плакунов на миг стих, словно подавившись от неожиданности. Даже черные, маслянистые капли на камне-женщине замерли на мгновение, прежде чем упасть в зловонную лужу с тихим звуком.
Ая замерла, задрав голову. Яркая, переливчатая птица сидела на уступе, сверкая желтыми, насмешливыми глазами. Ее слова - на чистейшем русском, да еще с таким бесшабашным тоном! - звучали здесь, в этом месте скорби, как гром среди ясного неба.
- Сойка! - прорычал Лесун. В его голосе, обычно бархатистом и величавом, прозвучали нотки… раздражения? Даже досады? Он поднял посох, и огонек в шишке вспыхнул ярче, отбрасывая резкие тени на его лишайниковую бороду. - Ты чего здесь? Шалости свои оставь! Место не для твоих песен!
Птица - Сойка - весело тряхнула головой, и ее фиолетово-изумрудное оперение вспыхнуло всеми цветами радуги в тусклом свете купола Лесуна.
- Шалости? Батюшка, да я тут с утра караулю! - она зачирикала снова, и в чистом звуке было что-то невыносимо бодрое. - Чувствую - скверна клокочет сильнее обычного. Думаю, гляну, что стряслось. Ан глядь - ваша милость с девицей незнакомой! И влипли же! Ха! - Она прыгнула с уступа, грациозно планируя вниз, и опустилась на ближайший кривой сук сухой лиственницы, нависавшей над Камнем-женщиной. Ее желтые глаза с любопытством уставились на Аю. - А ты, новенькая, чего уши вяжешь? От шепота? Бесполезно! Он не в ушах, он - тут! - Сойка клювом ткнула себя в грудь. - В самой сердцевине!
Ая опустила руки, все еще ощущая эхо чужой боли под ребрами. Она смотрела на птицу, ошеломленная. В этом мрачном, пропитанном отчаянием месте ее яркое присутствие и дерзкий голос казались одновременно кощунственными и… освежающими. Как глоток чистого родникового воздуха.
- Я… я пытаюсь услышать, - тихо сказала Ая, глядя не на Сойку, а на черный камень перед ней. - Настоящий голос. Под… под этой болью.
Сойка склонила голову на другой бок.
- Ого! - воскликнула она. - А ты, выходит, не дура! Лесун-батюшка, слышишь? Умница попалась! Не то что прошлые твои протеже, что с визгом отсюда драпали!
Лесун что-то невнятно буркнул под нос. Его посох дрожал от напряжения. Зеленоватый купол над ними сжимался, черные капли Плакунов стекали чаще, зловонные лужицы росли, и их дрожащая поверхность начала испускать слабые, темные испарения, которые тянулись к куполу, как щупальца.
- Болтай меньше, Сойка, - рявкнул Лесун. - Помогать будешь или языком чесать? Скверна прорвет щит!
- Помогать? - Сойка задумчиво почистила клювом перо на груди. - А что мне за это будет? Паучка жирного? Ягодок волшебных? Или… - ее желтые глаза лукаво блеснули, - ты мне расскажешь, как ту тропку к Лунному Озеру нашел, что прошлой весной потерялась?
- Сойка! - предупреждающе прогремел Лесун. Темные испарения уже лизали поверхность светового купола, шипя, как раскаленное железо в воде.
- Ладно, ладно, не гневись, батюшка! - весело сдалась птица. Она вспорхнула с сука и описала круг над головой Аи. - Так что, новенькая, пытаешься докопаться до сути? До той искорки, что прячется под грудой навьего дерьма? Тяжело, а? Как сквозь болото пробираться!
- Да, - выдохнула Ая, снова сосредотачиваясь. Тот чистый след тоски - тоска по солнцу, по смеху - был едва уловим, заваленный грудой проклятий и рыданий. Шепот снова нарастал, давя на сознание. - Он… он слабый.
- Слабый? - Сойка зависла в воздухе, трепеща крыльями. - Да он просто… спит! Убаюканный всей этой чернухой! Его разбудить надо! Как? Голосом! Песней! Живой водой для уснувшей души!
- Песней? - Ая растерянно посмотрела на птицу. - Я… я не умею петь так, как ты.
- Ха! - Сойка звонко рассмеялась. - Да не моим трелям! Своим! Тем, что у тебя тут! - Она снова клювом ткнула в направлении сердца Аи. - Тем, что слышишь ты! Той самой тоской по солнышку! Спой ЕЕ! Громко! Чтобы камень услышал! Чтобы он вспомнил, что он - не только боль! Что он - гора! Сила! Красота! Что солнце его грело, дожди омывали, звезды над ним сияли! Спой, девонька! И я помогу!
И прежде чем Ая успела что-то сказать или подумать, что это безумие - петь здесь, в этом аду, - Сойка открыла клюв и запела.
Это была не просто птичья трель. Это была мелодия - странная, звенящая, переливчатая, как ее оперение. В ней не было слов, но было чувство. Странное чувство… радостной грусти. Как воспоминание о чем-то очень светлом, но утраченном. Как слезы облегчения после долгого горя. Эта мелодия вплелась в гнетущий шепот Плакунов, не заглушая его, а как бы… огибая, находя в нем какие-то свои, скрытые ноты. Она была как живая вода, капающая на раскаленный камень.
Ая почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Не страх. Не отчаяние. А та самая чистая тоска. Тоска по утренней росе на траве у дома. По запаху свежеиспеченного хлеба из бабушкиной печи. По тихому плеску Катуни в сумерках. По смеху детей, гоняющих по улице деревянный обруч. По простой, ясной красоте мира, который она, возможно, больше никогда не увидит. Эта тоска была ее правдой. Ее связью с жизнью. С миром, который нужно спасти.
Она закрыла глаза. И запела. Голос ее сначала сорвался, был тихим и дрожащим, заглушаемым воем скорби в голове. Но она пела. Не слова - звуки. Глубокий, грудной звук, идущий из самой глубины. Звук тоски по теплу, по свету, по миру без этой черной, липкой боли. Она вложила в него все, что чувствовала к бабушке, к деревне, к лесу, который когда-то манил, а теперь стал ловушкой. К матери, которая искала Исцеление.
Сойка подхватила ее «песню» - не мелодию, а само чувство - своими звонкими трелями, усиливая его, придавая ему крылья. Их голоса сплелись - человеческий, грубоватый, полный невыразимой печали, и птичий, чистый, несущий надежду. Они не заглушали шепот Плакунов. Они добавляли к нему еще одну ноту. Ноту человеческой, живой печали, которая не отравляла, а очищала.
Произошло не мгновенно. Черные капли все текли. Шепот не стихал. Но что-то изменилось. Дрожь воздуха над зловонными лужицами стала менее яростной. Темные испарения, тянувшиеся к щиту Лесуна, стали тоньше, прозрачнее. Ая почувствовала слабый, очень слабый отклик изнутри Камня-женщины. Тот чистый след тоски… дрогнул. Усилился на миг. Как будто спящее сердце камня услышало родной голос и вздрогнуло во сне.
Лесун стоял, упершись посохом в землю. Лишайник на его лице, казалось, шевелился от напряжения. Огонек в шишке горел ровным, но напряженным светом. Его зеленые глаза были прикованы к Ае, и в них светилось что-то новое - не только тревога, но и… удивление? Надежда?
- Так, новенькая! Так! - кричала Сойка между трелями. - Лей свою боль! Лей светлую! Пусть черная завидует! Пусть злится! Ха!
Ая пела, не открывая глаз. Слезы текли по ее щекам, но это были ее слезы. Ее боль. Ее любовь. Ее страх потерять дом. Она вкладывала все в этот бессловесный стон-песню. И вдруг…
Камень перед ней дрогнул. Не физически. Это была внутренняя вибрация, которую Ая почувствовала скорее душой, чем телом. Черная, маслянистая капля, готовая сорваться с его «щеки», вдруг… изменилась. Она стала светлее. Прозрачнее. И упала не в черную лужу, а на мох у подножия камня. Не шипя и не сжигая, а… как обычная слеза. Чистая, прозрачная капля воды.
Шепот не исчез. Но в нем появились паузы. Искаженные голоса не умолкли, но их ярость словно поутихла, сменившись недоумением. Ая услышала не только проклятия, но и обрывки вопросов: «…зачем?.. …кто?.. …солнце?..»
- Еще! - завопила Сойка, кувыркаясь в воздухе. - Еще, Аюшка! Он слышит! Он просыпается!
Ая вдохнула полной грудью, готовая излить новую волну своей светлой тоски. Но в этот момент Лесун резко выпрямился. Его посох дрогнул.
- Стой! - его голос прозвучал как треск ломающейся льдины. - Не время! Чуешь?!
Ая прервала песню, открыв глаза. Она почувствовала это раньше, чем осознала. Земля под ногами дрожала. Не сильно, но ощутимо. Не от камня. Из глубин котловины. Из-под черных, склизких луж у основания Плакунов. Шепот сменился низким, угрожающим гулом. Как будто что-то огромное и спящее в недрах скверны пробудилось от незнакомого звука чистоты. И ему это не понравилось.
Темные испарения сгустились в черные, клубящиеся жгуты. Они с яростью ударили по ослабевшему щиту Лесуна. Зеленоватый свет затрещал, пошел трещинами.
- Отходи! - рявкнул Лесун, отталкивая Аю назад от Камня. Его лицо под шляпой из веток было искажено гримасой усилия. - Сойка! Уводи ее! Быстро!
- Понял, батюшка! - Сойка мгновенно переключилась с веселья на деловитость. Она спикировала к Ае и больно клюнула ее в плечо. - Шевелись, новенькая! Пока Лесун-батюшка держит пробудившегося злюку, нам тут делать нечего! Беги за мной!
Ая оглянулась на Камень-женщину. Там, где упала прозрачная капля, мох… ожил. Крошечный зеленый росток пробился сквозь черноту. Надежда. Маленькая, но настоящая. Но над ней уже нависала черная тень клубящейся скверны, рвущейся из-под земли.
Она рванула за мелькающей в воздухе переливчатой вспышкой - за Сойкой. В сторону от котловины, в чащу низкорослых, корявых сосен. Лесун остался один перед бушующими Плакунами, его фигура в плаще из корней и мха казалась внезапно меньше перед пробуждающейся яростью больного места. Его посох светился, как маяк в бушующей тьме.
Бежать было трудно. Ноги подкашивались от пережитого напряжения, от пения, от страха. Воздух снова наполнился грохотом и яростным воем, но теперь это был не шепот, а рев. Рев пробудившегося гнева скверны.
- Не оглядывайся! - кричала Сойка, летя чуть впереди, лавируя между стволами. - Беги! Лесун справится! Ему лишь бы отвлечь эту дрянь, пока мы не убрались!
Они вбежали в более густой лес. Воздух здесь был чище, запах гнили слабее. Ая, задыхаясь, прислонилась к стволу кедра, такого же величественного, как в начале пути, но без резных рун. Она была в своем мире? Или все еще в Ином? Граница казалась размытой.
- Что… что это было? - выдохнула она, глядя на Сойку, усевшуюся на ветку перед ней.
Птица отряхнулась, поправила перышки.
- А? Это? - она махнула крылом в сторону котловины, откуда еще доносился приглушенный рев и виднелось зеленоватое зарево. - Плакуны разбушевались по-настоящему. Скверна там давно живет своей жизнью. Ты своей песенкой тронула самое дно, где спит ее сердцевина. И оно… не обрадовалось. - Сойка склонила голову. - Но ты молодец, новенькая. Камень-то плакать начал по-человечески. Росток пробился. Это много. Очень много.
- Но Лесун… - Ая с тревогой посмотрела в сторону зарева.
- О-хо-хо! - Сойка закатила желтые глаза. - Лесун-батюшка? Да он там сейчас как рыба в воде! Накричит на эту скверну, посохом погрозит, землю заставит треснуть! Он мастер отвлекающих маневров. Не первый век воюет. Прибежит, хмурый, борода в лишайнике взъерошенная, но целый. - Птица вдруг замолчала, прислушиваясь. Ее перья слегка взъерошились. - Хотя… сегодня что-то уж очень громко рычит. Нехорошо. Очень нехорошо. - Она встрепенулась. - Ладно, сидеть тут - себе хуже. Знаешь, куда бежать?
Ая растерянно покачала головой. Обратно к Печати? Но путь был долгим и неизвестным. Да и Печать она сломала…
- К Воде! - решительно зачирикала Сойка. - К Катуни! Большая вода - сила. Скверна ее пока не очень жалует. А еще… - птица загадочно подмигнула, - там кое-кто тебя ждет. Уж больно за тобой наблюдал, пока ты с Плакунами возилась. Небось, вся котловина его глазами утыкана!
Ая оглянулась. Густой лес молчал. Но ей вдруг показалось, что в тени огромного валуна мелькнул блеск - как отражение в глазе. Одинокий, желтый, полный нечеловеческого любопытства. Как в щели амбара утром.
Кикимора? Или что-то похуже? Следствие истончившейся Грани?
- Бежим? - спросила Сойка, уже порывисто взмахивая крыльями. - К реке! Пока Лесун балуется со скверной, а глазастые твари не осмелели!
Ая кивнула, сжав кулаки. Передышка закончилась. Новые опасности ждали у воды. И новые тайны - кто следил за ней в котловине? И кто ждет у Катуни?
Продолжение следует ...