Считается, что мужчины плакать не должны. Разве что иногда можно пустить скупую мужскую слезу. Я тоже так считал...
И часто плачем мы невольно,
Когда дожди стучат в окно,
Не потому, что сердцу больно,
А потому, что есть оно.
... но, когда прочитал эти стихи и узнал, что их написал человек с сильным, мужественным характером, то решил, что, если когда-нибудь вдруг, ни с того ни с сего, мои слезные железы начнут выделять солёную жидкость, то не буду себя сдерживать. Главное, чтобы не было никого рядом, а то ещё что-нибудь про меня подумают. Ведь всем известно — мужчины не плачут.
Немало я по белу свету
В исканьях радости кружил.
Однажды вечером в одноместном номере гостиницы "Заря" я стоял у окна и наблюдал, как струи холодного осеннего ливня играли с городскими огнями в свою, непонятную для людей, игру. Крупные капли дождя отбивали по подоконнику какой-то замысловатый, колдовской, монотонный ритм. Неожиданно в районе солнечного сплетения защемило - словно расплывающийся коричневый сгусток распирал меня изнутри, затем он волной стал подниматься наверх, и слёзы покатились из глаз совершенно невольно... Я проревел полночи, честное слово. Утром я встал, что называется, с чистым сердцем, выжал полотенце, которое у меня было вместо платка, и повесил его сушить. Казалось, выплакался и за прошлое, и на будущее и что, лить слёзы ни когда не придется. Но я ошибался - пришлось...
Немало я по белу свету
В исканьях радости кружил.
Порой для слёз причины нету,
Но кто не плакал, тот не жил.
И часто плачем мы невольно,
Когда дожди стучат в окно,
Не потому, что сердцу больно,
А потому, что есть оно.
Звенит высокая тоска,
Необъяснимая словами,
Кто крайний плакать?
Я за вами,
деревья,
птицы,
облака...
Покровский бульвар. Весна. Ещё не высохшие после дождя лужицы отражают выплакавшееся небо. Сквозь монотонный гул машин слышится радостное чириканье воробьёв и знакомая мелодия. Весёлый мотивчик. Чем ближе Чистые пруды, тем громче музыка. Ускоряю шаг. Ритмичные звуки уже перекрывают городской шум . И вот передо мной маленький джаз-банд: труба, саксофон, гармошка и пионерский барабан из моего детства. Музыканты примостились на краю тротуара и слаженно выводят незатейливую, до боли знакомую мелодию. Я сел на бордюр, слушаю. Листочки на деревьях только что распустились, сквозь мелькание листвы светит солнце, высвечивая алые тюльпаны на клумбе. Ветер ласкает мне щёки, перебирает волосы… «Наверное, это и есть счастье» — подумал я. И вдруг чувствую — к глазам подкатывают слёзы. И вроде повода нет: на душе легко и спокойно, не дожди стучат, а наоборот - музыка звучит, весёлая и задорная; какой-то карапуз машет мне из коляски рукой. Я ему в ответ скорчил смешную рожу. Мы смеёмся. А глаза, чувствую, на мокром месте...
Звенит высокая тоска,
Необъяснимая словами...
Вспомнилось детство.
Я ещё совсем маленький, мама и папа держат меня за руки, и мы куда-то идём по дороге. Впереди лужа. Родители обходят её с обеих сторон, а я повисаю у них на руках и пролетаю над этим маленьким морем, поджав ноги. Все довольны. Всем весело....
Кто крайний плакать?
Я за вами,
Деревья,
птицы,
облака...
В то время по радио очень часто пела Людмила Зыкина. Мама слушала, и всегда, как только звучал второй куплет, на щеках у неё появлялись блестящие дорожки. Тогда я начинал её смешить: кривляться, дурачиться — только бы она не плакала. И она переставала плакать и улыбалась....
...Кружатся листья, как записки,
С какой-то грустью неземной...
Кто не терял друзей и близких,
Пусть посмеётся надо мной.
Мама, когда-нибудь я опишу в своих рассказах всю твою нелёгкую жизнь. А сейчас я сижу напротив тебя в нашей уютной старенькой квартирке. Светлые с лиловыми колокольчиками обои, радиола "Ригонда" с отвалившейся правой клавишей, выцветшая репродукция саврасовских "Грачей…", сервант, заполненный книгами и хрусталём, среди хрустального царства — семь слоников выстроились в ряд, один выше другого. Помнишь, как мы играли ими? Первый — папа, второй — мама... А это кто, самый маленький? Это Игорёчек. Все слоники имеют весьма потрепанный вид. Им здорово доставалось в наших мальчишеских играх. Особенно пострадал седьмой: его как-то утащила и погрызла собака…
Мама. Я так не любил, когда ты плакала. Слёзы тебе не к лицу, моя добрая, весёлая и самая красивая. Я знаю, что ты любила меня больше всех, может быть, из-за того, что я больше других доставлял тебе забот. Я тоже тебя любил, как и сейчас. Нет. Тогда я тебя любил по-другому — более необузданно, что ли. Результаты этой любви были порой самыми непредсказуемыми. Однажды я оборвал все цветы с близлежащих клумб и подарил тебе огромный букет. Ты улыбнулась, задумчиво погладила меня по голове, а потом долго объясняла, почему так делать нельзя…
Мама, я не могу произнести вслух все, что мне хотелось бы тебе сказать. В последнее время ты плохо слышишь — представляю, как нелепо звучат эти проникновенные слова, произнесённые в повышенных тонах. Я мог бы написать, что чувствую, и дать тебе прочитать. Но у тебя давление, больное сердце, — боюсь, что оно не выдержит сильных эмоций. Да и вообще, как-то непринято у нас было выражать свои чувства, делиться сокровенным, целовать и обнимать друг друга…
Мама, я никогда не обнимал тебя, разве что в раннем детстве… Почему?
— С чего это давление подскочило? — начинает жаловаться мама.
— Мама, — говорю достаточно громким голосом, — ты знаешь, я недавно окончил курсы медицинских работников (действительно, посещал курсы массажистов), теперь могу лечить людей.
Замечаю, что она меня не расслышала (когда у неё повышается давление, то со слухом совсем плохо становится).
— Я теперь как доктор, курсы закончил, — почти кричу я ей на ухо, — могу лечить людей. Давай я тебе сердце послушаю — может быть, я тебя вылечу.
Она соглашается. Я обнимаю её, приникаю ухом к сердцу — оно бьётся ровно, как отлаженный часовой механизм…
— Мама, — говорю шёпотом, — прости меня, за то, что я когда-то что-то сделал не так или вообще когда-то чего-то не сделал. Всё равно я тебя люблю.
Я незаметно достал из кармана платок. Она не должна видеть, что у меня мокрые глаза, это её расстроит. Да и потом, ведь всем известно — мужчины не плачут…
* * *
Использованы цитаты из поэмы Леонида Завальнюка "Осень в Благовещенске".