— Вызывают на ковер, Марина Николаевна. Срочно, — хриплый голос консьержа пробивается сквозь моё утро, а в руках — только что пахнущий кофе, во рту — сухой кусочек недосна.
— А что случилось? — спрашиваю, не успеваю даже накинуть халат, куртку на плечи, тапки… вниз, на лифте. Сердце — как шарик теннисный: подпрыгивает к самым зубам.
На первом этаже уже толпа. Среди них — Галина Аркадьевна, бывшая свекровь, острые скулы, ледяные глаза. Две соседки, вечно кашляющие, две из ТОГО ещё состава, что носили фетровые шляпки, и молодой парнишка — юрист из домоуправления. Атмосфера — как репетиция сцены: все ждут очереди на свою роль.
— Прошу, Марина, — стальной голос Галины, перекатывает фамилию, как тяжёлый груз —, у нас тут… вопрос документов. Нам придётся, всё-таки, посмотреть внимательно… Ты ведь понимаешь, это закон, время пришло.
Я чувствую, как холод медленно стекает по спине. — Сейчас? Прямо сегодня? — Голос мой чужой.
— Немедленно, — поддаёт жару домоуправ. И кто дал им право так появляться посреди моего утра?
Ступаю за Галиной, как на допрос. Она идёт твёрдо, ни разу не оборачивается. — Сами виноваты, Марина, — громко бросает, чтобы слышали все. — Жить надо тихо, а не устраивать сцен на весь дом.
Кто-то хихикает. Соседка в сером — она всегда рада чужим бедам.
В квартире — милиция взглядов. Открываю шкаф с документами. Ключ заевший, руки дрожат. Душа — как фарфоровая чашка на краю стола. Всё давно подготовлено, но почему вдруг кажется — сейчас вырвут с мясом?
— Вот ваши бумажки. Договаривайтесь сами, на радость всему дому, — пытаюсь улыбнуться, но смотрю в свою бывшую свекровь так, будто по перрону уезжающего поезда скользит взгляд.
— М-м…интересно, — говорит она, перелистывая страницы, будто судья. – Тут… опечатка. Дата не совпадает. Вот вам и основание проверить, кому вы на самом деле обязаны своей жилплощадью. Всё! — Лязгает папкой, возвращает. Занавес.
Я чувствую: затягивает. Всё тело сопротивляется. Вечера не будет… он уже пошёл под откос.
За окном – серый февраль. За дверью – чужие взгляды.
В коридоре звонок: Лев, новый парень из нашей труппы, стоит с ворохом текстов. Его взгляд — растерянный, почти мальчишеский.
— Всё кувырком, — выдыхаю, — заходи, сам всё увидишь.
Он кидает сумку на стул, мнёт шапку.
— Я… совсем не в тему? Давай помогу?
Вот бы действительно помочь — но даже себя выручить не получается.
С улицы стучат — домоуправляющий требует ещё что-то подписать.
— Выдержите? — тихо спрашивает Лев.
— Выдержу. Не впервой. Не умру ведь… — даже улыбаюсь.
Но внутри вместо улыбки — глубокая трещина. И в этот миг я точно знаю: дом больше не крепость.
— Вот тебя опять ищут, Марина, — вторник, восемь утра, за дверью настороженное лицо Валентины Семёновны. Глаза бегают, руки сжимают платок, будто прячется за ним от чужих неприятностей.
— Кто? — ворчу, поправляю халат. — Кому я сейчас понадобилась?
— Галина Аркадьевна по двору ходит, людей собирает. Говорит, срочно тут что-то решать надо…
— Пусть решает, — говорю, но сердце уже глухо стучит. Знаю, просто так она меня не тронет.
На кухне — телефон. Новое сообщение: «Марина Николаевна, просьба срочно подойти на первое заседание Совета дома, обсудить вопрос использования служебной квартиры. С уваж., председатель». Вот и всё уважение.
Выпот. За окном метёт. Соседки на лавке щурятся, переговариваются полушёпотом. Галина стоит чуть поодаль, держит наготове папку, как караульная собака — чует: что-то ей не принадлежит, надо отобрать.
В театре — та же враждебная россыпь лиц. Быстро снимаю пальто — и сразу репетиция, сцена напротив Льва. Он сегодня напряжённее и молчаливее, чем обычно, будто и правда не своё место занял.
— Начнём? — Более ничего не спрашивает, взгляд уходит в пол.
Текст — сцена ссоры в пьесе, как насмешка: словесная битва о доверии и предательстве.
— Не уходи от разговора! — выкрикиваю, слишком громко, не по роли.
В руках у Льва текст дрожит.
— Но вы же не любите правду, — отвечает он по пьесе, но взгляд его — другой, просит не злиться, не нападать.
— Это ты так думаешь? — Я перехожу с сцены на его настоящие глаза, а он прячется — прямо как дома.
А вечером — новая порция сюрпризов. В почтовом ящике липкая записка:
«Марина, слышала, что квартиру твою уже делят? Галина сказала, что ты тут вообще временно... Васька».
Кому вообще выгодны эти слухи? Ни дня, чтобы кто-то хоть не шепнул за спиной: актриса, а не женщина, у которой свой дом.
Раздражение, злость, но ещё — страх. Бессонница стучит гвоздями к подушке.
В этот день Лев остаётся после репетиции.
— Можно помочь? — застенчиво улыбается, будто стесняется самого себя.
Хочется оттолкнуть и прижать к себе одновременно — в нём что-то неуловимо своё, но и чужое, тревожащее.
— Не хочешь рассказать, как сюда попал? — спрашиваю сухо.
Он мнётся, жмёт плечами:
— Через знакомых, Марина Николаевна… Просто так. Сказали — возьмётся за любые роли.
— Прямо вот просто так?
— Иногда миру нужны лишние люди, — глупо улыбается, будто спасается самоиронией. — Вы же не против, что я у вас оказался?
Я не отвечаю. Достаёт булку, протягивает мне:
— Есть хочется всегда.
И смеётся как-то наполовину — смеётся и извиняется.
На следующий день мне звонят с администрации.
— Нужно уточнить детали собственности, Марина Николаевна. Принесите все бумаги до конца недели. Не завтра — так послезавтра всё равно придётся…
Галина появляется у меня под дверью вечером.
— Думаешь, я буду смотреть, как ты занимать чужие квадратные метры? — шепчет зло. — Дом твой только на бумаге твой, а в жизни — он нам всем здесь нужен, понятно?
— Что вы имеете в виду? — Я чувствую себя запертой, отступаю на шаг.
— Ты знаешь, что у тебя нюансов хватает. Вот и подготовься, пока не поздно. В твоих же интересах, Марина…
Хлопает дверью напоследок. На лестнице — затяжной, еле слышный смешок: будто кто-то смеётся вслед.
Соседки ведут тихие диалоги во дворе:
— Противная.
— Всегда на сцене.
— Может, и правда непорядок у неё… Ты слышала, что она ещё двадцать лет назад вообще…
И тишина — но взгляды колют, даже когда идёшь за хлебом.
Театр становится похож на долгую расплавленную репетицию. Все чувствуют: что-то меняется.
Я прихожу в гримёрку — привычная опора, но даже здесь слышу:
— Вот Марине тяжко — попала…
— Говорят, Галина её через суд…
— Ходит, справки собирает. Актрисочка…
Я стараюсь не слышать, не видеть. Но жизнь как будто скользит, стирается, перестаёт быть устойчивой.
Лев приносит термос чая.
— Давай я побуду? — тихо. — Хочешь, поговорим ни о чём?
В этот момент дверь открывается — Галина заходит, будто не замечая Льва, изучает меня снисходительно.
— Как вас жизнь не учит, Марина… Всё, что стоишь на сцене — не получится на настоящей сцене жизни.
Пауза. Лев уходит в сторону, не смотрит в глаза ни мне, ни Галине.
— Я не понимаю, зачем вы это делаете. — Голос мой дрожит.
— А ты пойми, — с нажимом Галина, — пока не поздно.
Чувствую, как люди уходят. Те, кто вчера был рядом, сегодня отстраняются, не здороваются в лифте.
Сцены с Льва становятся всё сложнее. Он путается в словах, спотыкается, и будто боится что-то сказать.
— Ты устал? — спрашиваю однажды.
Он отмахивается, просто подаёт реплику.
А однажды ловлю взглядом: он что-то шепчет Галине на лестничной площадке, лица напряжённые, почти злые.
При мне умолкают. А потом Лев быстро уходит, будто боится собственной тени.
Я всё чаще ловлю себя на мысли: нельзя ни доверять, ни расслабляться. Ужас охватывает. Всё — как будто обвалилось под самыми ногами.
Вечер пятницы. У двери Галка, бухгалтерша из театра.
— На тебя снова донос, Марина.
— Какой ещё?
— По поводу документов. Говорят, что квартиру оформили нечестно. Галина раздобыла старые бумаги… Ходит по дому, смотри — собирает подписи.
Я сжимаю виски. Льва давно не видно. Театр — пятый круг ада. Директор репетирует сцены моего позора:
— Уж будь добрее с Галиной, Марина. Она наш спонсор. Молчать — выгоднее.
Тянет к себе сцену, которая мне не принадлежит.
Я впервые за двадцать лет хочу исчезнуть: не возвращаться домой, не идти на сцену.
В эту ночь не сплю. Все вещи теряют смысл — даже зеркало не отражает меня прежнюю.
На кухне снова Лев заходит, прячет руки.
— Помочь, Марина?
Я чувствую — он хочет что-то сказать.
— Не молчи, говори нормально, — прошу.
Он мнётся.
— Ты же знаешь… нет у нас ничего просто так.
— Лев, кто тебе сказал сюда идти?
Он замолкает.
— Прости, я не могу — не время…
В этот момент звонят в дверь. Стук навязчивый, будто вызов.
Открываю: бывший муж. Глаза выцветшие, в руках папка.
— Либо продаёшь свою половину квартиры Галине — за ту сумму, за которую нам выгодно — либо завтра о твоём мошенничестве узнают все. Документы и справки есть. Подумай.
Хлопает дверью. Оставляет меня на грани.
У меня внутри только одна фраза: всё это неправда, этого не может быть, но факты лежат у меня на столе.
Сижу одна. Никто не заходит. Лев только пишет в мессенджер: «Я не враг. Я запутался. Прости».
Через три дня застаю Льва и Галину — они ругаются на лестнице, голоса жёсткие, слова лезвиями:
— Ты мог бы сделать всё деликатнее!
— Мама, я не делаю это ради себя. Ты же знаешь…
Замолкают при мне. Я стою с пустым взглядом — теперь всё понятно.
Лев вечером приходит. Садится на край стола.
— Я должен объяснить. Мне некуда больше идти…
Я молчу. Он тяжело вздыхает.
— Галина… мама моя. Я… не из её семьи, не вообще, а так… Она хочет квартиру разделить, чтобы у моей сестры был шанс жить нормально. Я просто хотел помочь.
— И пустил меня под суд? — спрашиваю, голос дрожит.
— Я не… знал, что всё так будет. Я только хотел, чтобы сестра жила не в подвале.
Злость и жалость — оба чувства во мне дерутся. Но жалость сильнее.
— Уходи, Лев, — чуть слышно.
Он не уходит. Но с тех пор между нами — бездна.
Театр. На репетиции тянут время, все отворачиваются. Даже костюмерша не даёт мне кофту:
— Сдайте ключи от буфета, Марина Николаевна, так надо.
На квартире скапливаются письма, повестки, предписания с угрозами.
Я не знаю, что делать. Через неделю иду к нотариусу готовить дарственную: пусть забирают! Только бы не видеть больше этот кошмар.
Документы на столе. Плакать нет сил — только тупое оцепенение.
Перед ночным окном открывается город — миллион огней, а у меня ни одного.
Завтра финальный выбор: сдаться или взбеситься.
Оказаться один на один со своим страхом — дело неожиданное. Никто не подсказывает сценарий, не выдает спасательный круг. Всё как-то сразу по-настоящему: дрожь в руках, сердце скачет, как бешеное, а мысли ломятся, пульсируя горячим молоком в висках.
Ира стояла посреди кухни, держалась за край деревянного стола, изо всех сил вглядывалась в пустое окно — соседи из четвертого уже тащили продукты из «Магнита», кто-то на лавочке напевал нестройным хором про "ах, Самара-городок"... Всё шло, крутилось, играло без её участия — хотя, казалось, весь мир держится пока только на её стиснутых зубах.
– Мама, ты меня слушаешь? – голос Ани был почти испуганный, не детский.
– Я слушаю, доча. Просто... дай минутку, – Ира выдавила улыбку. Глупо, наверно, надеяться — вот скажешь нужные слова и трещина затянется сама собой. Нет, тут дырка, тут промозглая пустота.
– Ты ведь не злишься на меня? – Аня, как мышонок, тёмными круглыми глазами. – Просто я так решила.
– Я не злюсь, – сквозь зубы. – Я... боюсь за тебя, наверное.
Молчание. Медленное, как укус вишнёвой наливки.
– Всё будет хорошо, правда! – и Аня, смешная девочка, вся в отца: уверенная, самоуверенная до легкомыслия. – Мне нужно ехать, мама. Если не попробую — потом себя не прощу.
Ира почувствовала, что сотый раз всё повторяет — все “ты уверена?”, “подумай ещё”, “вдруг не получится”, “а если…” — и толку ноль, как перед тухлым яйцом: хоть об стену бей, результат не меняется.
В прихожей завибрировал телефон. Звонит Лена — подруга, половина жизни на двоих, столько общих слёз и хохота…
– Алло?
– Ну что, отпускаешь? – сразу в лоб, Ленка не привыкла церемониться.
– Отпускаю, – Ира сорвалась на плач, рукавом вытирая нос, чтобы не спугнуть дочь.
– Это ведь хорошо, Ир. Она своё счастье пробует. Вон помнишь, как ты в двадцать первый раз собралась? Кто тебя держал?
Тишина повисла тягучей ниткой — от телефона к сердцу.
– Держал только страх, что не получится, – шепотом Ира.
– А теперь держишь её. Пусти, Ира… Пусть летит! А ты... ты у нас ещё ого-го…
Смех сквозь слёзы.
– Ого-го… Мне бы только не свихнуться…
– Не свихнешься, я рядом! Давай вечером чай, твой пирог и глупые песни… Потом и расплачемся. Всем бы так уметь.
В трубке шелестело, тикали часы, и почему-то вспомнились слова покойной мамы: “Детка, счастье — это когда отпускаешь, хоть и страшно…” Сердце буром: куда катится её жизнь, чужая, своя, разломанная, но всё такая живая?
В дверях Аня уже таскала чемоданчик, румянец сквозь нервозность.
– Мам, не переживай! Я напишу первой же ночью, честно-честно!
– Я верю, – шепнула Ира, тяжёлое отрывистое “верю”, будто отпускает узел в груди. Обняться — на секунду, на вечность, потерять рук невыносимое тепло.
В подъезде скрежетнула дверь. Всё, момент прошёл. Дочка ушла. Самолёт до Москвы чужой и неотвратимо настоящий. Вот он, перелом, вот эта страшная трещина — рвётся жилистая связь, и не сшить.
Названивает Лена — “Ну как ты?..”. Ира — “Дышу. Дышу, Лена, как умею…”
Пауза.
В кухне запотевшее окно, чайник зашипел. Стало пусто — но не безнадёжно.
Вот оно — будущее. Сложное, пустое, но… всё же своё.
В кухне давно стихло эхо вчерашних слёз. В мыслях тоже. Жизнь возвращается – пластами, от мороза на стеклах до горячей чашки утром, когда некого торопить.
– Мам, привет! – слабо проскрипел телефон.
– Доча! Ну как ты там? – привычно судорожное волнение затихло; голос вдруг стал мягче, как шерстяной шарф.
– Я живу! – в динамике – дыхание, смех, фон чужой Москвы. – Представляешь, уже нашла новую подругу! Сегодня на речке были, словно дети – визг, снег, сапожки в воде…
– Я рада, Анютка.
– Ну как ты? – тревожно – слёзы ли? Скучает ли мама?
– Твой пирог испекла! – рассмеялась Ира. – Кто-то ведь должен его есть, если тебя нет.
– Ой, передавай привет Лене! Скажи, что я без книжек скучаю.
– Обязательно! – и уже на кухне, перехватив трубку, Ленка вставляет своё:
– Да чтоб ты нам не вернулась через месяц! Ха-ха!
– Ага, держитесь там, – счастливо отзывается Аня.
Заканчивается разговор.
Не пустота… нет. Просто теперь тишина полна новых звуков — чайник, воркование голубя за окном, громкое “ну?” скучающей кошки Нюськи. Раньше казалось – тревога, а теперь радость прячется в каждом счастливом «у неё всё в порядке».
– Лена, а ведь у нас новая жизнь, – тихо говорит Ира, разбирая чашки.
– Вот. И ещё как – для себя… не для кого-то!
Пауза, взгляды навстречу – улыбки из прошлого и будущего.
Ире легко. Не сразу, но легко.
Теперь точно знает: счастье держать невозможно. Его можно только отпускать.
Пирог на столе, чай горячий, и за окном — весна. Как вдруг снова — звонок дочери:
– Мам, ты дома?
– Дома, Анечка.
– Я люблю тебя.
Ира закрывает глаза: кажется, теперь всё на своих местах.
Но иногда, даже сделав свой выбор, отпустив то, что казалось важным, ты обнаруживаешь, что свобода — это лишь начало новой борьбы, где невидимые нити прошлого продолжают душить. Именно это предстоит узнать Вере, чья жизнь превратилась в поле битвы между долгом, навязанными правилами и желанием обрести себя, когда каждый день — это испытание на прочность, а каждый глоток воздуха — попытка не задохнуться в чужих ожиданиях, читать историю...