Осень 1943 года. Москва. Однажды утром местная жительница отправилась на пустырь, чтобы нарвать рябины, но её прогулка обернулась ужасом и шоком. Пройдя несколько шагов вглубь пустыря, она заметила на земле странные красные полосы, которые сначала показались ей следами сока от ягод, но при ближайшем рассмотрении женщина поняла, что это кровь. Поборов страх, она пошла по следам этих пятен и наткнулась на тело молодой девушки, лежавшей лицом вверх, а в центре лба зияла рана. Женщина бегом побежала вызывать милиционеров.
На место происшествия прибыла оперативная группа. Следователи после беглого осмотра установили, что тело пытались перетащить подальше, но по каким-то причинам бросили, не дотащив его до укромного места. По характеру следов на земле и их количеству следователи пришли к выводу, что в преступлении участвовали по меньшей мере трое человек, а возможно, и больше.
Личность убитой не была установлена, как и причины её гибели. На вид девушке было не более 18 лет, документов при ней не оказалось, а одежда не давала никаких зацепок. Однако одна деталь привлекла внимание оперативников и в дальнейшем сыграла важную роль в расследовании. К её юбке прилипла короткая, но заметная красная нить из шёлка, материал редкий, особенно в военные годы.
Зная, что тогда большинство крупных ателье были закрыты, а производство ткани строго контролировалось, оперативники начали проверять частников, работавших подпольно или на особых объектах. Лишь одна мастерица, получившая возможность внимательно рассмотреть нить, уверенно указала направление дальнейших поисков, заявив, что такую нить использовали только в одном месте - в специальной швейной мастерской на Беговой.
Этот небольшой цех располагался на первом этаже старого каменного дома и выполнял важную задачу: сюда со всех фронтов привозили знамёна, повреждённые в боях, обожжённые, изрешечённые пулями. Девушки-работницы по три смены подряд вручную штопали каждую прореху, заново вышивали алые звёзды и восстанавливали боевые символы, которые вновь уходили с армией на передовую.
Когда оперативники вошли в мастерскую и показали найденную нить, работницы сразу узнали убитую девушку. Это Нина Рыбакова. Девушки сообщили, что Нина исчезла несколько дней назад, и все были уверены, что она уехала в родное село, так как не оставила никаких предупреждений. По воспоминаниям коллег, Нина была тихой и скромной, приехала в Москву из деревни в Тамбовской области в конце 1930-х, жила в общежитии, всегда добросовестно выполняла свою работу и не конфликтовала.
Однако некоторое время назад девушка вызвала удивление у коллег, когда неожиданно принесла на работу коробку шоколадных конфет. На фоне всеобщего дефицита это выглядело не просто странно, а вызывающе. Именно этот эпизод и стал для следствия первой серьёзной зацепкой, которая позволила начать распутывать цепочку событий, приведших Нину к гибели.
Откуда у скромной, незаметной Нины Рыбаковой, которая приехала из деревни в Тамбовской области, взялись столь дефицитные по тем временам лакомства, как шоколадные конфеты? Ведь в то время даже хлеб доставался с боем.
Коллеги гадали, но одна из девушек, работавших с Ниной в швейной мастерской, припомнила любопытную деталь: незадолго до исчезновения Нину провожал молодой человек, одетый, как выразились бы в народе, «с иголочки». Дорогой заграничного кроя пальто, ухоженный вид, самоуверенная походка... он не походил на обычного фронтовика или труженика тыла.
Таких в Москве знали и остерегались. Всё указывало на то, что этот человек мог быть спекулянтом, обладателем связей и немалых средств, и именно он, скорее всего, и одаривал Нину тем, что обычному человеку в те годы было недоступно.
Где его искать? Ни имени, ни адреса коллеги Нины не знали, описали только внешность. Расследование зашло в тупик, пока не решили ещё раз вернуться на место преступления и расширить территорию осмотра. И это принесло результат.
На обочине пустыря, чуть в стороне от обнаруженного тела, были найдены многочисленные бутылочные осколки. Сыщики скрупулёзно собрали их, аккуратно сопоставили фрагменты, и вскоре в их руках оказались остатки от бутылок с этикетками «Мадера», «Херес», «Армянский коньяк».
Но куда больше поразило то, что на стекле были круглые отметины от пуль. Судя по расположению осколков и следам на земле, кто-то вел стрельбу по бутылкам, поставленным в ряд. В СССР военных лет такая забава была не только варварством, но и верхом немыслимой роскоши. По тем временам бутылка водки на чёрном рынке стоила от 500 до 700 рублей — сумма, равная нескольким месяцам тяжёлой работы. А виноградные вина и коньяки были недоступны даже тем, кто имел деньги: они исчезли с прилавков ещё в первые месяцы войны.
Сыщики рассматривали остатки стекла. Некоторое из найденных бутылок даже не были полностью опустошены, когда в них стреляли. Но еще среди обломков были обнаружены бутылки с пулевыми отверстиями, абсолютно идентичными той, что оставила смертельную рану на лбу Нины Рыбаковой. Это навело на ужасающую мысль: неужели девушку использовали как живую мишень?
Помните, в легенде о Вильгельме Телле, говорится, что он в наказание за свою непокорность, был вынужден стрелять в яблоко, стоявшее на голове собственного сына. Но это возвышенная и благородная история. В реальной жизни в подобные «игры» играли лишь морально разложившиеся люди, преступники или бездушные искатели острых ощущений.
Факт, что в самой столице Советского Союза, в разгар ВОВ, среди разрухи и дефицита, нашлись люди, способные расстреливать полные бутылки дорогого алкоголя, а затем превратить молодую девушку в живую цель, указывал на их исключительное положение и опасную уверенность в собственной безнаказанности. Это были не просто хулиганы. Это были люди с деньгами, связями и отсутствием совести.
Расследование дела об убийстве Нины Рыбаковой поручили одному из лучших сотрудников Московского уголовного розыска, лейтенанту Ивану Старикову. Опытный, прямолинейный, не терпящий фокусов и чиновничьей болтовни, он имел за плечами такие дела, о которых не писали в газетах. Стариков чувствовал, что за гибелью этой девушки стоит нечто более страшное.
Лейтенант, обладая острым чутьём и недоверием ко всяким совпадениям, сразу понял: люди, способные устроить пьяную стрельбу с человеческой мишенью, вряд ли совершают правонарушение впервые. Они наверняка уже где-то засветились, просто не были разоблачены. Он потребовал поднять все нераскрытые и сомнительные дела за последние полгода, и довольно скоро внимание привлёк странный протокол допроса. Некая Клавдия Севрюгина утверждала:
«Я прогуляла неделю работы не по своей воле. Меня похитили уголовники из банды “Руки на стенку”. Держали в какой-то квартире. Правда, потом отпустили и даже дали немного денег».
Это заявление выглядело одновременно абсурдным и подозрительным. Во-первых, в МУРе никто не слышал о банде с таким названием. Во-вторых, если девушка говорила правду, то перед следствием вставала весьма нетипичная картина: не грабёж, не убийство, а нечто странное - похищение, угощение, и добровольное освобождение.
Хотя в преступной среде, особенно в военное время, было модно выдумывать себе звучные клички и устраивать театральность, эта история не давала Старикову покоя. Он отправился на встречу с Клавдией Севрюгиной. Та, хоть и выглядела немного растерянной, стояла на своём: всю неделю её возили с мешком на голове, адресов не видела, лиц почти не запомнила, только запах табака и коньяка в носу до сих пор стоял. Её отпустили, как ни в чём не бывало, сунув деньги в карман и отпустив с напутствием «держать язык за зубами».
Севрюгина, как оказалось, больше всего боялась не похитителей. Её беспокоило то, что она прогуляла работу. А по Указу 1940 года, самовольный уход с рабочего места приравнивался к дезертирству и карался лишением свободы на срок от двух до четырёх месяцев. Девушка на допросе едва не плакала из-за возможных последствий ее похищения на фабрике.
Стариков выслушал рассказ, сделал пометки, но чувствовал, что Севрюгина что-то скрывает. Она была слишком собранной для девушки, якобы пережившей похищение. Он отдал приказ установить за ней наружное наблюдение. Слежка оправдала себя быстрее, чем предполагалось.
Уже той же ночью Клавдия выскользнула из дома, миновала пару переулков и встретилась с молодым человеком, который ждал её у тёмной стены, очевидно, не впервые. Оперативник, не теряя времени, подошёл к парню и потребовал предъявить документы. Тот не смутился, лишь хмыкнул и протянул паспорт.
Олег Хачатуров, 18 лет. Студент престижного технического института, лицо наглое, взгляд испытующий, поведение вызывающее. На замечание о странной ночной встрече и о связи с фигуранткой уголовного дела он ответил с усмешкой:
Отец будет крайне недоволен, если вы меня задержите. Он работает в Наркомате государственного контроля.
Фраза прозвучала с ледяным расчётом, как констатация факта: тронешь - пожалеешь. Стариков в таких случаях не торопился делать выводы, но внутри у него уже сложилось ощущение, что он вышел на след людей, для которых закон был пустым звуком. И возможно, именно такие и могли позволить себе стрелять по бутылкам, пить херес и превращать девушку из швейной мастерской в мишень ради забавы.
На следующее утро Клавдия Севрюгина появилась в МУРе и заявила, что готова сотрудничать. С решимостью она «сдала» целую банду с громким названием «Руки на стенку». Назвала адрес, описала квартиру и даже упомянула нескольких участников. По её словам, именно эти люди и были теми, кто похитил её и, вполне возможно, был причастен к другим преступлениям.
Группа немедленно выдвинулась по наводке в район Марьиной Рощи, в то время одном из самых тёмных и опасных уголков Москвы. Этот район давно имел дурную славу: сюда даже днём милиция заходила группами, а ночью только в составе усиленных нарядов и с оружием наизготовку.
Дом, указанный Севрюгиной, был окружён. Но бандиты поняли, что что-то не так. Едва кольцо оцепления сомкнулось, как из окон раздались выстрелы. Завязалась короткая перестрелка. Оперативники были вынуждены стрелять на поражение.
Когда дым рассеялся, бойцы осторожно вошли в здание. Их ждал не роскошный притон, если верить рассказу Севрюгиной. На обеденном столе стояли половина банки тушёнки, заплесневевшая корка хлеба, грязная картошка. Здесь не было ни вин, ни икры, ни признаков роскоши. Осмотр квартиры показал, что это дезертиры, сбежавшие из армии и прятавшиеся в трущобах. Выживших задержали.
Допрос одного из них всё расставил по местам. Он честно признался: да, мы бежали с фронта, это тяжкий грех, за него ответим, но мирных людей не убивали и «бандой» себя не называли. Когда ему показали фотографию Севрюгиной, он отреагировал неожиданно резко:
«Да я её знаю. Она местная. Работает, как говорится, не с простыми, клиенты у неё с рублём и связями. Нам такие не по карману».
Севрюгина, испугавшись уголовного срока за прогул, выдумала удобную легенду. Она указала на подставных лиц, которые и без того числились в бегах, и отвела внимание от настоящих виновников. Но кого она выгораживала? Подозрение падало на Олега Хачатурова. У сына чиновника из Наркомата государственного контроля вполне могли быть и дорогие вина, и лакомства, и время на жестокие развлечения.
Однако расследование застопорилось. Допросить Хачатурова без особого разрешения было невозможно. Такие шаги допускались только по личному распоряжению сверху. Казалось, дело Нины Рыбаковой зависло в воздухе. Стариков знал, что оказался слишком близко к опасной черте. Но именно в этот момент произошло событие, которое вновь дало делу шанс.
***
В один из участков милиции обратились встревоженные родители. Их дочь, Лидия Васина, ушла вечером в кино и не вернулась домой. Поиски не дали результата, но через несколько дней девушка сама вернулась. Вся в синяках, со следами побоев и в шоке. То, что она позже рассказала, заставило лейтенанта Старикова напрячься: описание одного из своих обидчиков Лидия начала с фразы:
«Он был в дорогом пальто, говорил, что у него отец важный человек…»
Когда лейтенант Стариков узнал, что Лидия Васина и Нина Рыбакова вместе работали в швейной мастерской на Беговой, он отправился к родителям Лидии. У двери его встретила девушка с потухшим взглядом и застывшим страхом на лице. Увидев военного, она отшатнулась и тут же пробормотала, что ей всё равно никто не поможет. Стариков спокойно сказал:
Мы ищем убийц твоей подруги. Та же компания причинила боль и тебе. Верно?
Этого оказалось достаточно. Лида зарыдала, опустилась на стул и рассказала, что знала.
Нина была деревенской девушкой, которая приехала в Москву в надежде на новую честную жизнь. Работала, жила скромно, стеснялась своего происхождения. Олег Хачатуров, красивый, хорошо одетый, показался ей воплощением мечты. Он ухаживал, водил в рестораны, пел под гитару, приносил шоколад и сушёные фрукты. Нина была уверена, что встретила свою судьбу. Она даже не догадывалась, что для Хачатурова всё это было развлечением.
Затем он начал играть более грубо. При друзьях, в компании таких же сыновей из номенклатурных семей, он заставил Нину поднять юбку. Девушка краснела, сопротивлялась, но всё же исполняла унизительную просьбу. Всё происходило среди распущенных девушек, которые с лёгкостью прыгали на колени к каждому из парней. "Учись, говорил Олег. Таких любят. А ты... ты деревня".
Нина не смогла изменить себя. Она не позволяла лишнего, не становилась "удобной", не хотела быть частью их грязных развлечений. Эта внутренняя стойкость раздражала Хачатурова. Он захотел сломать её. Однажды, на одной из посиделок, Олег заявил:
Если не испугаешься встать под пули, я не трону тебя до самой свадьбы.
Он знал, что слово "свадьба" будет звучать для неё, как спасение. Нина согласилась, думая, что это доказательство её любви. Компания выехала на пустырь за городом. Сначала стреляли по бутылкам. Потом кому-то пришла в голову извращённая мысль: поставить бутылку на голову Нины. Они пьяно смеялись, уверяя, что не промахнутся. Олег взял на себя "честь" выстрелить. Пуля попала прямо в лоб.
Они попытались утащить тело подальше, но испачкались, испугались ещё сильнее и бросили Нину в траве, как ненужную вещь. Лида не была на месте убийства, но всё услышала от самого Хачатурова. Он хвастался, рассказывая "о безобидной шалости". Это также происходило, когда и она сама оказалась в лапах «золотых» молодых людей.
В тот день Лида пошла в кино. Там её встретил Олег. Был вежлив, обходителен и пригласил на дачу, просто отдохнуть, поесть, взять еды для её матери. Лида согласилась, надеясь прихватить хоть что-то из деликатесов, чтобы поддержать больную маму. Но на даче её ждало другое: пьянка, грязные шутки, смех и жестокость. Девушку по очереди изнасиловали и выбросили, как ненужный предмет.
Стариков понял: перед ним не просто жестокий малолетний развратник. Это был отпетый подлец, уверенный в своей безнаказанности. И пока оперативник пытался добиться разрешения на арест сына высокопоставленного чиновника, сам Олег продолжал гулять по Москве, словно ничего не произошло. А затем он решил зайти ещё дальше.
Однажды вечером он появился у дома Лидии. Нагло, с вызовом, с сигаретой в зубах, он постучал и, когда ей открыли, сказал с равнодушной наглостью:
Нам с тобой надо поговорить. Выйди. Сейчас.
Отец Лидии, Иван Николаевич Васин, прошедший фронт, не выдержал. Сжав в кармане пистолет, фронтовик подошёл вплотную и, дрожащими от гнева руками, направил оружие на юнца.
Признаюсь, я хотел его убить. Моя дочь после встречи с ним мужчин боится. День и ночь плачет. А он ходит, лоснится, смеётся. Как будто ничего не случилось...
Хачатуров ухмыльнулся и из-под полы своего пальто тоже достал пистолет. Из дома выбежала мать Лидии. Увидев оружие, она закричала, бросилась между ними и инстинктивно закрыла собой мужа. Раздался выстрел. Пуля попала женщине в грудь. Она упала на землю и больше не поднялась.
Самое странное началось после. В показаниях Олег Хачатуров заявил, что был безоружен. Это Иван Васин напал на него без причины, и что женщина, пытавшаяся остановить «психически неуравновешенного мужа», им же и застрелена. По его словам, Хачатуров пытался убежать и звал на помощь.
Лживого рапорта оказалось достаточно, чтобы отца Лидии арестовали и обвинили в убийстве жены и покушении на мирного гражданина. Власть снова закрыла глаза на выходки сынка чиновника.
Стариков, опытный МУРовец, понял, что дело сфальсифицировано, так как знал, на что способен Хачатуров, и кто его прикрывает. Лейтенант пошёл на риск: написал письмо лично Сталину, подробно изложил обстоятельства дела и приложил материалы расследования. Никто не знает, читал ли письмо сам Сталин. Но уже через несколько дней в МУР поступило распоряжение: "Разобраться. Виновных наказать".
Началось расследование. Под нажимом улик, показаний Лидии и других свидетелей, все всплыло на поверхность. Выяснилось, что Олег Хачатуров виновен в гибели Нины Рыбаковой, насилии над Лидией Васиной, и в гибели ее матери.
За ряд тяжких преступлений Олега Хачатурова приговорили к высшей мере. Его отец, высокопоставленный сотрудник Наркомата государственного контроля, был уволен с позором и навсегда лишился доверия. Ближайшие друзья Олега, участвовавшие в преступлениях, осуждены и отправлены в лагеря.
Фронтовика Ивана Васина освободили и сняли обвинения. Он с трудом оправился от потери жены, остался рядом с дочерью. Лидия Васина, несмотря на пережитое, нашла в себе силы жить дальше. Она поступила на курсы медицинских сестёр и добровольцем отправилась на фронт. В боях за освобождение Польши была ранена, но выжила.
После Победы Лида не захотела оставаться в Москве, городе, где её жизнь была сломана. Она уехала на север, там вышла замуж и построила спокойную, достойную жизнь. А лейтенант Иван Стариков продолжал работать в МУРе. Он знал, что не всегда можно победить зло, но если молчать, оно разрастается.