Полумрак тронного зала облегал стены, словно тяжёлый бархатный саван. По резным колоннам стекают чёрные тени, отражаясь в позолоченных барельефах, изображающих сцены давних битв и предательств. В дальнем углу мерцали восковые свечи, крича о своей неумолимости: капли жёлтого воска падали на холодный камень и, застывая, напоминали капли кровавой росы. Здесь, в самом сердце королевского дворца, власть и страх слились воедино; каждый звук — шёпот заговоров, каждый отблеск — предчувствие конца.
Лютер, шут короля, ступал по залу беззвучно. Его плащ из выцветшей пурпурной ткани колыхался, словно тень живого существа, а лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — казалось маской венецианского проклятия. В груди его щемило: сердца его битый, но сейчас оно билось ровнее, чем когда-либо. Он знал, что должен быть тут не забавником, а хранителем собственного возмездия.
Вспышка памяти пронзила сознание: давний праздник во дворце, смех, блистательная шутовская шапочка и… удар шпиля короля. Тот резкий стальной звук, разрывающий смех, — и Лютер, сброшенный вниз по каменным ступеням, оставленный под перевёрнутым гербом, словно предатель. Никто не бросил ему подати. Никто не заметил, как он исчез за поворотом. Но сейчас он вернулся. И память, словно ядовитый яд, разожгла в нём пламя.
Почему я стою здесь? — подумал он, оглядывая колонны. Что сделал я не так? Ни дружбы, ни жалости не найдено. Только холод. Только жажда возмездия. И это — его молитва.
Ночь укрыла дворец плотной вуалью. Когда последние слуги угасили факелы, Лютер погрузился в подземелья, где хранились древние свитки и чернила. Он открыл запретный фолиант, страницы которого говорили о рунах, ритуалах и крови, способной вписать слова мести в ткань мира. На столе, усыпанном кружевом тёмных чернил, он начал вчитываться, чувствуя, как холодные губы шёпотом нашёптывают ему заговор.
Тихо, словно призрак, шут выскользнул из тайных ходов, держа в руках узорчатый кинжал с рукоятью в виде головы горгульи. Наклонившись к полу, он начертал кровью собственной ладони символ священного проклятия — переплетающиеся маски трагедии и фарса. Этот знак должен был пробудить в королевском сердце ужас и ослепить его, прежде чем наступит расчёт.
Коридоры замка оказались лабиринтом отражений: старые зеркала отражали не его образ, а искажённую тень. Каждая тень шептала что‑то своё: «Сбежать…», «Убежать…», «Забвение…» Но Лютер не слышал. Он вслушивался лишь в биение собственного сердца, ощущая, как кровь стынет в венах, подобно чёрному вину.
Звуки шагов эхом отдавались за спиной, но он не оборачивался. Вдруг перед ним вспыхнул дрожащий отблеск — из-под сводов дул слабый ветер, приносящий запах ладана и росы. Казалось, что замок сам готовится заплакать, ожидая развязки.
Перед дверью личных покоев короля Лютер остановился. Дверь, украшенная золотой резьбой, была закрыта. Он приложил ладонь к рукояти кинжала и сделал глубокий вдох.
Парцелляция:
«Здесь…
тут и сейчас…
моя тень станет последним отражением королевской мощи…»
Он медленно повернул ручку. Дверь скрипнула, выпуская вперёд узкий луч лунного света. Внутри всё было пропитано безмолвием: красный ковер, тяжёлый трон, покрытый бархатом, и король Альфред V, дрожащий под золотой короной, которую он не снимал даже во сне.
— Ты вернулся… — выдавил король, его голос звучал хрипло, как скрип двери.
Лютер не ответил. Он переступил порог, и в тишине раздалось звонкое эхо. Король попытался поднять руку, но слабо. Шут шагнул вперёд, положил кинжал на изголовье королевской кровати и произнёс тихо — не для короля, а для себя:
— За всё платят, Ваша Величество.
Металл вспыхнул в слабом свете месяца, и миг спустя кинжал прорезал воздух. Блицкриг боли — и всё стихло.
Тишина взяла своё. Кровь начала стягиваться каплями, падая на ковер, оставляя следы, словно древние руны забвения. Лютер вытащил кинжал, который теперь стал молчаливым свидетелем возмездия, и вытер лезвие о подол мантии.
Он оставил на стуле, рядом с троном, маленькую фигурку — шутовскую шапочку, вписанную в аллегорию власти: крошечный колпак, ставший символом тщеславия и порочности.
И вышел.
Ночные ворота распахнулись навстречу ему, словно мёртвое небо делало поклон. Лютер растоптал каждый звук своих шагов, растворяясь в тумане, отступая назад в тень, где мечты о мести и обиды держат свой чёрный тихий пир.
С рассветом тронный зал встретил пустоту. Трон покосился, барельефы поблёкли, а на полу, возле золотых ступеней, ещё блестели капли застывшей крови. Никто больше не видел Лютера. Никто не слышал его смеха, но в самых отдалённых коридорах замка, там, где пыль прошлого скапливается тысячами лет, звучало тихое эхо:
«Ха‑ха…»
И только.