Она собирала их встречи, как бусы на тонкую, неровную нитку — медленно, с дрожью в пальцах. Каждая жемчужина-воспоминание была разного размера: одни — крупные, тяжелые, со слезами внутри, другие — мелкие, почти невесомые, но от этого еще более хрупкие. Она боялась, что если натянет нить слишком сильно, она порвется, и тогда все рассыплется в прах. А если сделает слишком слабо — бусины соскользнут сами, одна за другой, и она останется с пустыми ладонями.
Первую бусину — тот самый день, когда он впервые коснулся ее руки, — она перебирала чаще всего. Тогда было холодно, и он, смеясь, сказал: «Твои пальцы ледяные», а потом сжал их в своих ладонях и поднес к губам, чтобы согреть дыханием. Она запомнила это тепло. Оно осталось где-то в глубине груди, как маленькое солнце, которое теперь лишь изредка напоминало о себе тупой, ноющей болью.
Вторая бусина — дождь. Они бежали по улице, промокшие до нитки, и он вдруг остановился, схватил ее за талию и закружил, а она смеялась так, что у нее свело живот. Капли стекали по его ресницам, и он кричал что-то бессвязное, но счастливое. Потом, дома, они грелись под одним одеялом, и он целовал ее мокрые волосы, шепча: «Ты пахнешь, как земля после грозы».
Третья бусина — последняя. Он стоял в дверях, уже полуразвернувшись к выходу, и говорил что-то о том, что «так будет лучше». Она не запомнила его слов — только то, как дрожали его пальцы, когда он поправлял сумку на плече. Как будто ему тоже было больно. Как будто.
Она пыталась забыть.
Сначала — выбросила его подарки. Потом — стерла номер, хотя цифры давно выжглись в памяти. Потом — перестала ходить в кафе, где они всегда сидели у окна. Но каждая новая попытка забыть была как иголка, вонзающаяся под кожу: резко, неожиданно, с противным металлическим привкусом во рту.
Однажды она нашла в кармане старой куртки обрывок бумажки с его почерком: «До вечера. Люблю». И тогда она впервые за долгое время разревелась — громко, по-детски, с соплями и всхлипами. Потому что это «люблю» больше ничего не значило.
Мечты она аккуратно сложила в коробку из-под обуви. Туда же отправились:
- два билета на поезд (они так и не доехали до моря);
- засушенный василек (он сорвал его у дороги и сунул ей в волосы со словами «Тебе идет синий»);
- сломанная зажигалка (он всегда ворчал, что она не работает, но все равно носил с собой);
- и клочок блокнотного листа, где его рукой было выведено: «Навсегда — это про нас».
Она задвинула коробку под кровать и сказала себе: «Крепче нервы. Меньше веры».
Но ночью, когда в комнате было так тихо, что слышалось биение собственного сердца, она все равно вытаскивала ее и перебирала содержимое пальцами, как четки.
Мысли возвращались к нему.
Она представляла, как поднимается в небо — высоко, выше облаков, туда, где нет ничего, кроме ветра и синевы. Может быть, там он снова посмотрит на нее без этой отстраненности в глазах. Может быть, там его руки снова будут теплыми.
А если он шагнет в пропасть — она последует за ним. Потому что даже падение с ним казалось мягче, чем стояние на земле без него.
«Извини, гордость», — шептала она, зная, что та осталась где-то там, в прошлом, между его «я не могу» и ее «я подожду».
В ту ночь, когда луна светила так ярко, что резала глаза, как лезвие, она взяла нитку с бусами-днями и перерезала ее ножницами.
Жемчужины упали на пол с глухим стуком, покатились в разные стороны, теряясь в тенях.
Она сидела на коленях среди них, дрожащими руками пытаясь собрать хоть что-то, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.
И тогда она наконец разрешила себе заплакать.
Потому что даже сейчас, даже в этом падении, она все равно искала его.