Читано в заседании Отделения Этнографии Имп. Геогр. Общества 23-го декабря 1894 г. Образы сказок, приводимые ниже в переводе, были читаны в оригинал.
В сообщении, которое я буду иметь честь представить вашему вниманию в сегодняшний вечер, я займусь характеристикой Денисовского сказочника, Родиона Федоровича Чмыхала, портрет которого, сделанный известным художником А. Н. Шильдером, вы здесь видите, и прочту несколько отрывков из сказок и присказок моего даровитого земляка.
Задача моя обязывает меня прежде всего сказать несколько слов о той общественной среде, в которой дедъ Чмыхало родился и состарился.
Село Денисовка — родина деда — находится въ Лубёнском уезде, Полтавской губернии; оно удалено от городов, железных дорог, судоходных рекъ, почтовых путей, и даже как бы спряталось и от сети проселочных сообщений, приютившись на излучине маленькой речки, оставляющей подход к селу только с одной стороны. Это-ли не укромное местечко для сохранения стародавнего предания и всякого фольклора? В новейшее время, однако же, денисовский консерватизм не устоял под влиянием необходимости сношений с внешним миром, и если денисовец и сохраняет еще стародавнюю простоту въ большей степени, нежели села, сравнительно более бойкие, то все же нельзя не признать, что фольклор его убывает и убывает в особенности в той своей отрасли, которая предъявляет, преимущественно перед другими, запрос на таланты: убывает в песне и сказке. Певцы и сказочники у нас, несомненно, вымирают. А между тем, именно эти личности составляли до сих пор тот слой населения, который по праву может назваться интеллигентным. У этого рода людей можно подметить духовный интерес, присущий их жизни, и они никогда не поддаются засасыванью все плотнее и плотнее надвигающимся на нас болотом лавочной практичности, захватившей уже многих, подававших, в молодые годы, богатые надежды. Контингент книжных людей, идущих на смену этой первобытной интеллигенции, и очень еще слаб численно, и далеко не в такой степени овладел книжным материалом, как старое поколение сказкой или песнью. По этой причине роль книжного интеллигента у нас еще очень слаба и мало заметна.
Живя в селе, нельзя не обратить внимания на те общие черты характера, которые представляются обоими родами наших интеллигентных людей. Прежде всего бросается в глаза контраст, замечаемый у тех и других, при сопоставлены их с героями наживы: в искусстве «купить-продать» интеллигент, разумеется, слаб, а потому зауряд беден. Он то и дело завлекается в сторону от практических дорожек: то из-за песни забывает о деле, то, работая, поет, «чтоб не плакать». Разумение таких душевных состояний интеллигента, конечно, недоступно для людей житейской практики. Отъевшийся кулак, погруженный в свои расчеты и мечты об излюбленных процентах, иной раз проедет мимо такого мечтателя на своей сытой лошадке и не заметит даже, что тут же, вдоль забора, плетется скромный человек с вечно юным увлечением в тысячный раз перепевающий свою любимую песню, или мечтающий о царевнах, поджидающих на высоких башнях блещущих золотом богатырей, несущихся на летучих конях, или, наконец, еще и еще передумывающий не легкий вопрос о том, где правда: в тех-ли книжках, которые утверждают, что добро ценно само по себе, или, напротив того, в тех, других?..
К такого рода интеллигенции принадлежит и «дид Чмыхало». Он и теперь помнит еще свыше тридцати сказок и присказок и умеет рассказывать их выразительно и изящно. «Дид Чмыхало» — рослый, статный, красивый старик лет шестидесяти-пяти. Сказкам своим он выучился у отца еще в юности. Если и отец его научился им в этом же возраст, то время это надо отнести за сто лет назад, т.-е. считать, что целый век уже сказки эти сохраняются в род Чмыхалов.
Род этот принадлежал когда-то к числу богатых Казацких Родов Денисовки, но, значительно размножившись, он, в новейшее время, не имеет уже зажиточных представителей. У нашего деда есть небольшой огород, хата и одна с четвертью дес. пахотной земли. Вот и все состояние, которым ему пришлось довольствоваться в течение всей долгой его жизни. И что же? Дед не только умел прокормить себя и жену, оплачивать повинности, не делать долгов, поддерживать хозяйство, но еще умудрился сохранить здоровье, хорошую память и драгоценнейшее достояние свое — жизнерадостное, бодрое, настроение. На него любо посмотреть! Вот он идет с длинной в руках палкой, вы и не подумаете, пожалуй, что он так стар, разве белая, как снег, борода выдаст. Идет он прямо, твердо, не грузно, весело здороваясь со встречающимися. Остановите его, заговорите с ним о том, что входит в сферу его ведания, и он сейчас уже обнаружит свою сметливость, свой светлый ум, свое понимание жизни и знание людей и, сверх всего, вы увидите в нем поэта, — «поэта в душе», вечно-юного и живого и нисколько не дремлющего, подобно тому поэту, который, будто бы, живет во всех нас, если верить Альфреду Мюссэ. Сколько простоты, искренности, свежести в этом «приподнятом» тоне жизни, о котором иногда болтает «культурная чернь», но который таится в душ этого представителя истинной интеллигенции, обладателя зачаточного, но все же несомненного, дара отторжения от обыденной житейской пошлости.
«Жизнь прожить — не поле перейти»! И дедушке нашему, конечно, доводилось переживать испытания, которые ему не легко было преодолеть, и вспоминать о которых под старость, наедине с своею бабою, куда как должно быть не сладко. Детей онъ потерял уже давно; племянники его, хотя и не говорят ему, как здесь сплошь и рядом бывает: «пора вам, дядьку, помирать: вы щось-то дуже зажылысь!» — все же, однако, не оказывают ему той помощи, которой он вправе ожидать от наследников его имущества, и, во всяком случае, не скрашивают ему жизни; попытка обзавестись «прыймаком» окончилась горькой неудачей… Все это в несложной жизни деда является не мелочью; но обо всем этом он вспоминает с тихою грустью, примиренно, благодушно. На днях еще он купил досок для своего гроба, и мысль о смерти не смущает его.
Не последнее место в выработке такого настроения играли у нашего деда поэзия его сказок и обильный запас здравого смысла и юмора его присказок. Присказки и сказки в достаточной для условий его существования степени помогали ему смотреть сверху вниз на житейскую сутолоку, происходившую перед его глазами, и оценивать ее скорее с презрительным добродушием, нежели с горечью. Он знает к тому же, что и в этом узком, сером Денисовском мирке внешний успех не прочен. Его скромное миросозерцание было достаточно для его незатейливого обихода, и оно не обмануло его. Представляя собою олицетворение торжества нравственной силы, опиравшейся на самые скудные средства, дед доживает свой век со всепримиряющей улыбкою на устах; и благо ему, что дожить ему не доведется до того времени, когда борьба могла бы оказаться ему не под силу! Кто придет на помощь тогда к другим, ему подобным? А дед наш, который по таланту, уму, чуткому чувству, является целым кладом потенциальных сил, может еще сойти в могилу оптимистом. Судьба поскупилась приложить ему еще кое-что; да и расщедрится ли она и для грядущих поколений таких же Чмыхалов? Приложить ли она им — не говорю уже землицы некоторую толику — но еще и к их прирожденному духовному достоянию наследственное достояние человечества: искусство, литературу. науку!.. Да, науку, и именно «научную науку», как любят теперь иронизировать; — именно: «научную», т.-е. истинную, не фальсифицированную, ту, которая, вместо единоличного опыта, этого «пошлого опыта», по меткому выражению Некрасова, дает всю совокупность родового опыта, всю сумму духовного наследия истории, и дает его всем, являясь к ним не убогой и загнанной.
Дед Чмыхало, по всей вероятности, имеет много общих черт с тою старухою из Нидерцверна, которая рассказывала Гриммам свои сказки: он тоже несомненно сознает, что даром его наделен не всякий: ему очевидно, что многие ровно ничего не могут удержать в памяти связно; и он также рассказывает, осмысленно, аккуратно, с оживлением и с явным увлечением своим рассказом. Точно так же он, вслед за плавной и слитной передачей какой-нибудь сказки, может опять повторить ее медленно, слово за словом, от начала до конца. Записывать за ним при такой передаче так же легко, как под диктовку. И у него, наконец, как и у рассказчицы Гриммов, память твердая, удерживающая полностью все подробности изложения. В последнем свойстве этом я мог убедиться, сравнивая мои записи 91 года с его рассказами нынешнего: ничто не оказалось измененным или извращенным, вплоть до мельчайших подробностей. Отмѣтить дарование нашего деда только этими чертами было бы однако же недостаточно. Надо послушать, как он рассказывает, чтобы по достоинству оценить его талант. Следя за его плавной, выразительною и не монотонной речью, трудно и представить, что перед вами неграмотный человек, обитатель захолустья, далекий от книжного мира, никогда в жизни не слыхавший ни сколько-нибудь добропорядочного чтения, ни путем сказанной проповеди. По унаследовании от «батька», да по собственному чутью и разумению, постиг он это, недоступное другим искусство, — целесообразную интонацию, своеобразную жестикуляцию, — все, что делает его оригинальным и интересным. Сказка в устах нашего деда развертывается перед слушателем свободно, натурально; это не заученный наизусть урок, а вдохновенная импровизация, своего рода поэтический бред. Только вкладывая душу в свое повествование, может он держать в напряжении внимание всякого слушателя и заставлять его интересоваться таким содержанием, которое в Денисовке людям житейской практики представляется ребяческим, а вне Денисовки может остановить только внимание этнографа.
Чмыхало, как я имел уже случай заметить, рассказывает волшебные сказки и бытовые присказки. В его сказках, как и во всех других этого же рода, волшебные лица и их волшебные действия выступают и развертываются на фоне местной бытовой обстановки. Кроме того, сказки перемежаются иногда эпизодами заурядными, и местный колорит выступает при этом еще ярче; присказки же сплошь рисуют местные бытовые картины, большею частью, из недавнего прошлого. Изложение волшебных эпизодов опять во всем подобно изложению их во всяких народных сказках: оно просто, сжато, неколоритно и нередко сводится на перечень совершаемых действий, с повторительным отнесением событий то к прошедшему, то к будущему времени.
Речи действующих лиц почти сплошь держатся этой же схемы, и крайне редко заключают в себе слабо выраженные индивидуальные черты. По содержанию, сказки Чмыхала примыкая, как-то само собою разумеется, ко всесветному сказочному фольклору, представляют довольно значительный и разнообразный запас типичных инцидентов. Если мы примем классификацию инцидентов Джорджа Гомма, изложенную в его «Handbook of Folklore», то на 70 инцидентов, значащихся в списке Гомма, на долю Чмыхала приходится 14. Инциденты эти комбинируются у нашего сказочника весьма неравномерно. Из 17 его сказок, 8 представляют развитие какого-нибудь одного инцидента, а именно: совершения подвигов для добывания невесты и царства, исполнения пророчества, победы над великаншей, бегства от колдовства, услуг зверей пособников, убийства чудовища (тип Персея и Андромеды), подвигов 12 богатырей и торжества загнанного члена семейства (тип Синдереллы, или точнее, Синдереллуса). Две сказки дают комбинации инцидентов по два: таковы: сказка о трех братьях — в первой части развивает тему о человеке, поднимающемся на небо по бобовому стеблю, а во второй — вращается вокруг идеи отторженной от тела души, пребывающей сперва в животном, а потом в дереве, по типу египетской сказки о Битиу и Анупу. Самая сложная сказка — сказка «Про Орла», совмещающая 4 инцидента: отдача новорожденного дьяволу, приключение с девицами-лебедями, волшебное бегство от преследования людоеда и потеря сокровища (тип Алладина). Скудость наличных собственных имен в сказках Чмыхала доходит почти до полного отсутствия их. Кроме некоторых обычных имен, произвольность которых отмечает в рассказе сам сказочник, во всех 17 сказках встречается только три имени: Казак Мамарыга, Камнянка Голова и название летучего коня Казака Мамарыги — Гиверь. Переходною ступенью от волшебных сказок к бытовым повествованиям, называемым самим повествователем присказками, можно счесть рассказ «Про Золотую Гору», разрабатывающий тему «Синдбада Мореплавателя» из «Тысячи и одной ночи» и этим путем восходящий, быть может, к египетской сказке о кораблекрушении из известного «Сборника» Масперо. Повествование о Золотой Горе так обильно перемежается реалистическими эпизодами, живо рисующими народный быт, что в доброй половине оно представляется уже вполне подходящим под тип присказок. Изложение присказок, сравнительно с изложением сказок, полнее, разнообразнее, цветастее, игривее; рассказчик не довольствуется здесь голыми схемами, а явно стремится к художественной рисовке окружающей его жизни.
В этом отношении присказки особенно интересны.
Что касается языка сказок Чмыхала, то язык этот далеко отходит от чистоты народного и приближается к жаргону отставных солдат и писарей. Художественная сторона сказок, особенно же присказок, много страдает от этого неизящного, и, притом, еще и крайне неровного, языка. Быть может, на нем отразилось то обстоятельство, что отец нашего рассказчика служил погонцем въ 1812 году и провел год или более в Великороссии; быть может, он является результатом охватившего и деда современного стремления перекраивать речь на панский лад, — стремление, усердие которого доходит до того, что слово «винцо» превращается в «вонцо». Я старался самым тщательным образом сохранить все особенности дедовой речи, хотя и делал это тем с большим сожалением, что сам дед в разговорном языке держится гораздо ближе к народу, чем в языке своих повествований. Впрочем, заметить надо, что в обоих случаях он все же-таки произносит слова в перемешку на разные лады и никогда не настаивает ни на том, ни на другом, так что, по временам, вслушиваясь в капризные переходы от «хлиб» к «хлеб» и от «iсты» к «кушать», начинаешь невольно думать: уж спроста ли это? и так и ждешь, что, выслушав замечание, он готов и с своей стороны заметить: «про мене, хоч хлиб, хоч хлебъ, абы вин у нас був» (по мне, хоть хлиб, хоть хлеб, лишь бы он у нас был.).
Переходя теперь к образцам изложения сказок Чмыхало, я сперва приведу вам два-три отрывка из сказки «Про Золотую Гору».
Купеческий сынок Ванька отправляется с своим дядей на кораблях в чужую страну. Покончив дела, дядя отпускает племянника в город и дает ему триста рублей для того, чтобы тот купил себе что-нибудь на память.
«Побежал он главною улицей, версту бежал. Пяти-этажные дома стоят, и лестницы снизу до самого верху. Наверху играют дамы на гитарах, на гармониях, в ладоши хлопают: — «сюда, господа купцы!». Он подбежал, посмотрел на лестницу и поскакал туда. Поздоровался там со всеми за руку. — «Как бы нам, господин купчик, познакомиться? Садитесь, выпьем винца стаканчик!» — Сажают его за стол; он садится. Наливают, он пьет. — «Выпивайте для смелости весь!». — Он выпил весь. Через минуту со стула упал. Они взяли вынули из кармана деньги, его самого в попонку, в конскую, обвернули, вынесли за город в овраг, куда вывозят навоз, туда бросили и пошли себе.
«Дядя ждет племянника; вот уже и время прошло, пора и отправляться, а нет племянника. Еще часа три подождал. Проспался Ванька в том навозе, встает; штаны обтер, — гайда, скорее к дяде прибегает. — «Где ты, Ванька, был? Что долго так замешкался. Вот ты и молодец, а не хорошо сделал, что долго так был». — «Дядя», говорит Ванька, «я выторговал такую штуку, что в нашем царстве ее нет. Триста рублей дал задатку, а еще, дядя, дайте пятьсот рублей». — Вынимает дядя деньги, дает: — «только не медли!». — «Нет, отвечает, не буду.
То было долго, потому что сторговывался, а теперь сторговался; деньги отдам, сразу возьму и приду».
«Взял деньги, побежал тою самою улицею, что и тогда бежал. В тех пятиэтажных домах тогда были игры, а теперь еще почище; зовут: «сюда, сюда, купчики!» — и в ладоши плещут. Он подбежал и поскакал, как зайчик, вверх по лестнице. Прибежал, поздоровался со всеми за руку. Просят: «садитесь, господин купчик, к нам, за стол». Сел, подносят ему стаканчик винца. — «Выпейте, господин купчик, для смелости; может попляшете, что-ли?» Через минуту времени — упал он со стула на землю. Вытащили у него деньги, завернули его в попону и выкинули в овраг, в навоз.
«Дядя ждет — не дождется; часы проходят, нет Ваньки, посылает приказчиков, — не нашли. Часов пять еще подождал; под вечер уже дело идет. Перекрестился и отправился в путь-дорогу».
Ванька остается в чужом городе, и после ряда приключений, схожих с приключениями «Синдбада-мореплавателя» из «Тысячи и одной ночи», делается обладателем несметного количества драгоценных камней и золота. Нагрузив свои сокровища на телеги, Ванька возвращается в город. "Подъезжает к городу и думает: «куда я спрячу такую дорогую вещь? Я не этого царства, у меня нет здесь никакого пристанища».
«Верст за двадцать не доезжая до города, он свернул в сторону; там была столбовая дорога, шедшая из другого города; он миновал эту дорогу, а там, через версту расстояния, лес, овраг. Взял он да и подъехал к тому оврагу, опрокинул в него все возы, полез туда, сгреб все в одну кучу, прикрыл его сорной травой, землей обложил, лопухами, чтобы не видно было, как сияет.
В карманы взял каких-нибудь миллионов пятнадцать, потом сел на телегу и поехал в тот же самый город. Приехал в город, лошадей и телеги распродал, купил себе купеческую одежду и расхаживает по городу, размышляя своею головою: „как бы мне все это золото и драгоценные камни в свое царство доставить?“ Думает, никак не выдумает. Ходил он так, ходил, зашел в кабак.
В кабаке — солдат старый, вчера выпил много, а сегодня нечем опохмелиться, и так ему с похмелья не хорошо. Купец ходит, руки заложа, и спрашивает», «что, солдат, вчера выпил много, а сегодня нечем опохмелиться?» — «Точно, вчера много было, господин купчик, говорит солдат, а сегодня, хоть бы рюмочку… — нет!» — «Подай, кабатчик, восьмушку водки этому солдату», кричит купец. Кабатчик подносит. Выпил служивый. — «Подай закуски!» — Подали, закусил. — «Ну, благодарю вас, господин купчик, что вы меня немножко подкрепили!» — «Что, на месте теперь твоя душа?» спрашивает купец. — «Нет еще, не совсем на месте!» говорит. — «Подай еще восьмушку!» — Подал кабатчик. Выпил солдат, закусил. — «Ну, благодарю покорно, господин купчик, подкрепили!» — «Что стала на месте твоя душа?» спрашивает купчик. — «Нет, отвечает, если бы третья посерединке, то тогда как раз на место бы стала!» — «Ну, подай, кабатчик; третью!» — Подал он и третью. — «Ну, что? Подкрепился ли, служивый?» — «Благодарю, господин купчик, теперь как раз на месте моя душа!» — «Подай же закуску, кабатчик, жареную утку, да булку». — Подал утку жареную и булку. — «Ну, кушайте теперь, господин служивый; выпили, так кушайте!» — «А вы почему не кушаете?» — «Я, отвечает, уже позавтракал». — «Ты, говорит, купец, солдат, есть у тебя тут сыновья, или дочери, или братья?» — «Нет, говорит, я один как перст. Отслужил царю двадцать пять лет, а теперь как пришел, лет пятнадцать живу в городе, а нет у меня ни кола, ни двора». — Ходит купчик по избе, руки назад заложил, и грустный такой. Служивый и говорит: «вы меня подбодрили, а сами что-то печальны!» — «Я, говорит, твоему горю помог, а ты моему не поможешь!» — «Расскажите, господин купчик, признайтесь, может я и помогу». — «Нет, не поможешь». — «А может я такой, что и могу помочь. Говорите, что такое?» — «Выйдем, служивый, из кабака, я тогда расскажу». — Вышли, сели под забором. — «Я, говорит, такого-то царства купец, у меня есть золото и драгоценные камни; в том царстве их нет; как бы доставить их в то царство?» — «Я буду вам говорить, а вы слушайте: дело это или не дело? Пойдите вы в думу и позовите священника, и пусть вам позволят выстроить часовню на том самом месте, на столбовой дороге; вы скажите, что вам приснился сон, чтобы тут собирать на церковь деньги. А меня наймете эти деньги собирать, и скажите, что сразу положите тысячи две, или три; а что я соберу, то и пойдет на вашу же церковь. А там, около оврага, я буду делать кирпичи и в середину буду класть драгоценные камни и золото. А там как-нибудь эти кирпичи вы в ваше царство и доставите».
Проект солдата принят и осуществляется: солдат работает, а Ванька ходить по городу, прислушивается и узнает о таком происшествии:
«Того царства купец замотался. Двенадцать кораблей у него с матросами. Из казны, да у купцов много денег взял, и не расплачивается, так оценка будет такого-то числа. Он выслушал все про это и стал держать в памяти. Подходит то число. Съехались купцы со всего царства на оценку. Как стали оценивать: один дает столько-то миллионов, а другой дает столько-то миллионов. Мало, один раз крикнули и другой; «кто больше?» — Ванька говорить: «я чужого царства, можно ли мне прибавлять?» — «Можно, ничего хоть и из чужого царства, лишь бы больше!» — «Я столько-то даю миллионов», — сказал он. Как крикнули: «кто больше?» — Никто не отзывается. Тогда в ладоши хлопнули, в барабан забили, деньги отсчитали и за ним осталось.
«Купец был кругом в долгах; люди у него несчастные, не допивали, не доедали, как мертвецы стали. — «Я», говорит Ванька, «вас, господа, поправлю». — «Слава Богу! У нас был и плохой хозяин, а мы его слушали, а если вы хороший будете, то нам еще и лучше будет».
Нагружает Ванька приобретенные таким образом корабли кирпичом и отплывает на свою сторону. На пути он встречает дядю, продолжающего на своих кораблях прежнюю торговлю. Ванька предлагает стать на якорь всем и дня три попировать вместе. Дядя соглашается. Ванька и говорит: «я отпускаю свое продовольствие на трое суток своим и вашим матросам». — Дядя и говорит: «где ты разбогател? Хоть бы своим было у тебя, что есть!» — «Я, дядя», отвечает Ванька, «не богатый, а щедрый». — Дядя и расспрашивает: «где ты нажил это все, откуда ты эти корабли взял?» — «Дядюшка», говорит он, «вы меня бросили, так Бог мне это дал». — «Почему, Ванька, Бог мне не дает, когда я вот уже лет тридцать езжу за товарами, а как тебе так Бог и дал?» — «Потому», говорить, «что вы, дядюшка, стары, грешны, матросов обижаете, людей обманываете, вот вам Бог и не дает, а я человек молодой, никого не обманываю, так мне Бог и дал».
Попировали.
— «Ну, какие же у тебя, Ванька, товары?» — «Я везу, дядюшка», — говорит, «кирпич». — «Ты, после этого, не купчик», говорит дядя, «а первый дурак! У твоего отца столько кирпичу, что некуда и девать, а ты везешь еще кирпича!» — «Может быть, дядюшка, я поставлю себе конюшню, или что-нибудь такое. Уж не брошу, если везу».
«Поговорили, потом снялись с якоря и поехали в свое царство.
«Проехали суток трое, доехали до ворогов, до каменных; — стали. Тут нужно бросать лукавому гостинцы, а то лукавый кораблей не пропустит. Завязывает дядя в платок, в шелковый, гостинцы лукавому и говорит: «я и за тебя положу, а то у тебя нечем заплатить». — «Я», говорит, «какой товар везу, такой ему в зубы и дам, так и пройду». — «Не пройдешь! Из за тебя и мои корабли лукавый побьет камнями». — «Нет», говорит, «не побьет. Вы», говорит, «спрячьте свои товары, а я за вас брошу два кирпича, да за себя два, а за те два кирпича, которые я за вас кину, дайте подписку, что дона заплатите мне то, что они стоят». — «У меня несколько миллионов кирпича дома, мы когда приедем, ты и возьмешь». — «Возьму ли, нет ли, а дайте подписку!» — Он и дал подписку. Взял он два кирпича, в платок завязал, и в другой платок два, и кинул за себя я за дядю лукавому на порогах. Тогда пошли корабли сразу так тихо и хорошо, просто чудо.
«Поплыли; трое суток плыли. Подъезжают к своему царству. Проехали еще суток двое. Подъехали к пристани против царского дворца. Тогда закинули якоря, дядя и говорит: «теперь пойдем к царю, понесем ему гостинчик. У тебя, племянник, нет гостинчика: ты лукавому за меня заплатил; а теперь я возьму гостинцы для царя, себе и тебе, в платок завяжу, да и отдам». — «Нет, дядя, я с какими товарами еду, такими и царя буду дарить, а вашего не хочу». — «Ты меня осрамишь», говорит дядя; «как же будешь ты царю кирпич дарить?» —
«С какими товарами еду, такими и царя буду дарить!»
«Положил дядя свой товар в платок, в шелковый, а племянник два кирпича положил в свой платок. Сели на маленькую лодочку и поехали к пристани. Наняли извозчика и поехали к царю. Приехали к царю, "ходят в комнаты, здороваются. Спрашивает царь у старого купца: «что это за купчик, что-я его не видал еще?» — «Это мой племянник», Говорить дядя. Кланяется старый купец, дает гостинец. Принимает царь гостинец, кладет на стол. Потом кланяется племянник, дает царю гостинец. Царь пришел в смущение, увидя кирпич, да делать нечего — надо принять. Взял царь, положил на стол, отвернулся. Племянник протягивает руки, кланяется, дает другой кирпич. Царь протягивает руки, а этот норовить так, чтобы уронить на пол. Выпустил: кирпич упал на пол, разбился, драгоценные камни раскатились, стали играть, комната вся засияла! Перестали Камни играть, утихли; тогда собрали их на тарелку, на каменную; и положили на стол. Тогда царь обрадовался и молодого купца поцеловал в голову: «вон я», говорить, «как и царем стал, так не видел, чтобы такие дорогие вещи привозили в мое царство!» — Бывало, когда принесут купцы гостинцы, так царь принимает их не больше, как три часа, а этих купцов трое суток держал: пили они с ним и пировали.
«Поблагодарили царя, отправляются на свои корабли. Дядя вышел уже из комнат во двор, а племянник в комнате остался. — „Позовите“, говорит, „дядю в комнаты. Он дал мне расписку, сколько он мне денег должен“. — Позвали. — „Это я“, говорить, „вернул вас, потому что вы дали мне расписку, сколько вы мне денег должны“. — „Это“, говорит, „дело пустячное!“ — „Нет, не пустячное!“ — Берет расписку, дает царю. Посмотрел царь, что за дядю кинул он лукавому два кирпича, а в тех кирпичах тридцать два драгоценных камня; потребовал царь счетчиков из Синода, десять человек; и стали они считать на счетах. Как стали они щелкать, так часов семь щелкали».
Результатом этого «щелканья» оказалась такая задолженность дяди племяннику, что царь присудил последнему все дядино имущество. Дядя мстить вслед затем Ваньке изменническим нападением на его корабли. Матросов избивают, драгоценности грабят, а Ваньку с отрубленными руками я ногами оставляют на необитаемом остров. При помощи ворона-пособника Ванька исцеляется чудодейственной росой и затем следует обычный сказочный конец: полное его торжество, супружество на царевне и воцарение.
Для ознакомления с присказками деда Чмыхала я приведу два отрывка: первый — из рассказа о двенадцати разбойниках, второй — из анекдота «про Феська и его пана».
Некий парень, натолкнувшись случайно в лесу на пристанище шайки разбойников, вздумал овладеть всем ими награбленным добром, разыграв перед ними комедию приготовления к людоедскому пиршеству. Он уговаривается об этом со своим хозяином, который соглашается ему помочь, и парень, запасшись колоссальными треногами, громадным котлом и вырытым на соседнем кладбище мертвым тельцом, окончательно устанавливает в разговор съ хозяином такую программу их совместных действий: «смотри, чтоб ты меня дядюшкой называл и по отчеству: или Ивановичем, или Никитичем, или как-нибудь этак! Чтоб так ты меня и звал. Как приедем на место, так я попрошу, чтоб нас пустили -переночевать. Ты волов выпрягай, а, я лягу отдыхать. Будешь ты треноги снимать и развешивать — кашу варить. И меня будешь все спрашивать: Иван, да по батюшке!»
«Поговорили. Пошел Иван лесом, а хозяев за ним поедал. Подъезжают к разбойникам. Разбойники в ту пору позажигали большие восковые свечи и сели ужинать. «Здорово, господа!» этот кричит. «Благословите и нам тут переночевать!» — «Ночуйте! Что нам надо, то само в руки и лезет!» — Тот лег на бок отдыхать, а этот выпрягает волов. Выпряг волов, привязал. «Ванька Григорьевич!» зовет хозяин. «Будем ужин варить, или не будем?» — «Как? Ты не знаешь? У нас шкура болит; есть хочется!»
«Двенадцать разбойников сели ужинать и свечи уже зажгли. Они и говорят: «Господа, не трудитесь. Вот у нас кашицы останется, так и вам будет». — «Поминайте отца своего вашей кашей! Мне вашего котелка разглядывать не приходится!»
«Хозяин расставляет треноги. Те положили ложки и посматривают, зачем такие большие треноги и с цепью. Нацепляет котел. Наливает им бочки воды в котел. „Будешь полный варить, дядюшка Ванька Григорьевич, или не полный?“ кричит хозяин. — „Ты, подлец, что спрашиваешь! Ты знаешь, что этот котел нам маловат!“ Тогда он налил полный, как раз в уровень с краями. „Бери топор, и давай рубить осину на дрова“. Нарубил дров много. Зажигает куль соломы. Куль занялся славно… Мелких дровец, что взял из дому, на растопку бросил. Осины наложил большую кучу. Загорелось; так сильно горит, что и Боже мой! Разбойники и ложки побросали, — смотрят, как горит. Снимает мертвеца с воза, взял за волосы и вертит перед огнем над котлом. Разбойники испугались и говорят: „видишь, они людей едят!“ — А этот вертит над котлом за волосы да и говорит: „дядюшка, этот баран худой!“ — „А разве ты не видишь, где сытый! Вон в красной рубашке, у которого усы как прутья, — тот сытый: вот того“, говорить, „бери, да и в котел!“ А племянник как схватится, да к ним, а они — бежать. Этот кричит: „перенимай, лови!“ Разбойники убежали. Все бросили, только с одними своими душами и убежали».
Перейдем теперь к последнему из рассказов нашего деда — к присказке «про Феська и его пана».
Одному пану донесли, что крепостной мужик его Феська сидит в кабаке, пьет водку и позволяет себе говорить нечто такое, что, по мнению доносчиков, не отзывалось благонамеренностью, а именно: «что он своего пана не боится, Богу не верит».
Пан, само собою разумеется, требует неблагонамеренного Феська к себе.
— «Почему это ты говоришь, что ты меня не боишься»? - спрашивает пан. — «А что же, пан, мне вас бояться? Разве вы», говорит, «волк? Я вам, пан, оброк отдал, три дня отбыл, а эти три дня мои, теперь я вольный. Так я вас и не боюсь!» — «Хорошо; право, молодец Фесько! Ты оброк отдал и три дня отбыл. А почему же ты говоришь, что Богу не веришь?» — «В четверг», говорит, «была погода хорошая, и я поехал белою кобылою в степь, и не взял с собою ни поддевки, — ничего. Была погода хорошая, очень теплая; потом откуда взялась туча, началась буря, пошел дождь большой, и я приехал чуть-живой домой. Суток трое парила меня молодуха на печи: чуть не умер! Теперь я», говорить, «когда ни поеду: хорошая погода, дурная, — буду брать одежу». — «Ну, хорошо, Фесько», говорит пан.
Приведенные отрывки, взятые мною всего только из трех рассказов деда Чмыхала, дополняют сделанную мною его характеристику. Прослушав их, вы, как, смею надеяться, не обвините меня в злоупотреблении вашим вниманием и вместе со мною признаете в знакомом ныне и вам деде несомненно даровитого человека, проявление способностей которого, как и у массы ему подобных, надо признать далеко не пропорциональным скрытому в нем запасу блестящих возможностей, которым не суждено было перейти в действительность.
Полтавский Казак Владимир Викторович Лесевич.