Миф первый: единая и неделимая Эллада
В нашем сознании Древняя Греция — это нечто цельное, монолитное, почти что страна в современном понимании. Мы представляем себе единый народ, говорящий на одном языке, поклоняющийся одним богам и живущий под сенью общих законов. Эта картинка, подкреплённая школьными учебниками и картами, где вся южная часть Балканского полуострова аккуратно закрашена одним цветом, создаёт иллюзию политического единства. Но эта иллюзия — не более чем мираж, оптический обман, созданный дистанцией в две с половиной тысячи лет. Древние греки, или эллины, как они сами себя называли, никогда не жили в едином государстве. Их мир был не страной, а пёстрым, бурлящим и вечно враждующим архипелагом из сотен независимых городов-государств, полисов.
Понятие «Греция» было для эллина категорией культурной, языковой, религиозной, но никак не политической. Да, они все говорили на разных диалектах одного языка, читали Гомера, приносили жертвы Зевсу и раз в четыре года съезжались на Олимпийские игры, во время которых объявлялось священное перемирие. Они чётко отделяли себя, эллинов, от всех остальных народов, которых они свысока именовали «варварами» — то есть теми, кто говорит непонятно, «бормочет». Это общее культурное поле создавало ощущение единства, но оно мгновенно испарялось, как только речь заходила о политике. Житель Афин был в первую очередь афинянином, житель Спарты — спартанцем, а коринфянин — коринфянином. И интересы родного полиса для него всегда были неизмеримо выше, чем абстрактные интересы мифической «Эллады».
Вся история Древней Греции — это история непрекращающихся войн всех против всех. Афины воевали со Спартой, Спарта — с Фивами, Фивы — с Коринфом. Города объединялись в сложные, постоянно меняющиеся союзы, чтобы сообща одолеть общего врага, а на следующий день вчерашние союзники уже вцеплялись друг другу в глотки. Единственный раз, когда грекам удалось объединиться перед лицом общей угрозы, — это во время персидского вторжения в V веке до н.э. Но даже этот союз был хрупким и неполным. Многие полисы, включая могущественные Фивы, предпочли перейти на сторону персов, рассчитывая извлечь из этого выгоду. А как только угроза миновала, победители, Афины и Спарта, немедленно начали готовиться к новой, ещё более кровопролитной войне друг с другом — Пелопоннесской войне, которая, по сути, стала гражданской войной всего эллинского мира и подорвала его силы.
Политическое разнообразие этого мира было поразительным. Афинская демократия, где граждане напрямую участвовали в управлении государством, соседствовала со спартанской олигархией, где вся власть принадлежала узкой касте воинов. В других полисах правили тираны, аристократические советы или цари. Не было никакой единой системы управления. Каждый полис был отдельной вселенной со своими законами, своей армией, своей монетой и своими амбициями. Попытки одного полиса, будь то Афины или Спарта, подчинить себе остальных и создать единую империю, всегда заканчивались провалом и приводили лишь к новым войнам.
Именно эта политическая раздробленность, эта постоянная конкуренция и стала, как ни парадоксально, одной из причин того невероятного культурного взлёта, который мы называем «греческим чудом». Каждый полис стремился превзойти своих соседей не только на поле боя, но и в искусстве, архитектуре, философии. Афины строили Парфенон, чтобы показать своё величие, а их соперники пытались построить храмы не хуже. В разных городах возникали свои философские и научные школы, которые спорили друг с другом, рождая в этих спорах истину. Эта атмосфера свободы и конкуренции была той питательной средой, в которой и выросла вся западная цивилизация.
Конец этой вольнице положил пришедший с севера македонский царь Филипп II, а затем и его сын Александр. Они силой оружия объединили Грецию, но это было уже не объединение, а покорение. Покорение мира независимых полисов новой, монархической и имперской силой. Так что, когда мы говорим «Древняя Греция», мы должны помнить, что говорим не о стране, а о цивилизации. О яркой, динамичной и невероятно творческой цивилизации, которая так и не смогла, да и не захотела, превратиться в единое государство.
Миф второй: белоснежная античность
Наше представление о визуальном облике Древней Греции прочно ассоциируется с одним цветом — белым. Мы закрываем глаза и видим величественные руины Парфенона, ослепительно белые на фоне синего неба. Мы представляем себе статуи богов и героев, высеченные из безупречно белого мрамора, чья холодная, идеальная красота стала эталоном для всей европейской культуры. Этот образ — чистый, строгий, почти стерильный — настолько прочно въелся в наше сознание, что любая другая мысль кажется кощунством. Но этот образ — ложь. Благородная, красивая, но ложь. Античность не была белой. Она была цветной, яркой, кричащей, а порой и откровенно аляповатой.
Современные археологические исследования, химический анализ и изучение древних текстов не оставляют от мифа о «белоснежной античности» камня на камне. Все греческие храмы и статуи были раскрашены. И раскрашены не скромными пастельными тонами, а самыми яркими и насыщенными цветами, какие только могли произвести древние мастера. Представьте себе Парфенон не белым, а полыхающим красным, синим и золотым. Его фризы, изображающие битвы богов и гигантов, были настоящей феерией цвета. Фигуры людей и животных имели телесный цвет, их волосы были золотыми или чёрными, одежда — пурпурной или зелёной, а фон — ярко-синим или красным. Это было не строгое и холодное произведение архитектуры, а гигантская, трёхмерная раскраска, призванная ошеломлять и восхищать.
То же самое касается и скульптуры. Знаменитые статуи Венеры Милосской или Аполлона Бельведерского, которыми мы восхищаемся в музеях, — это лишь бледные тени, обесцвеченные скелеты того, чем они были на самом деле. У мраморной богини были румяные щёки, подведённые глаза, позолоченные волосы и раскрашенная одежда. В её ушах, возможно, были настоящие серьги, а в руках — бронзовое копьё или позолоченное яблоко. Это были не абстрактные символы красоты, а почти живые, пугающе реалистичные изображения богов и людей. Древние греки стремились не к абстрактной, а к жизнеподобной красоте, и цвет был для них важнейшим инструментом достижения этого жизнеподобия.
Для раскраски использовались натуральные пигменты: охра давала жёлтый и красный цвета, азурит и египетская синь — синий, малахит — зелёный, сажа — чёрный. Краски смешивали с воском или яичным желтком и наносили на мраморную поверхность. Детали — узоры на одежде, зрачки глаз, пряди волос — прорисовывались с невероятной тщательностью. Это была сложная и дорогая работа, которой занимались специальные художники.
Так почему же мы об этом забыли? Куда делись все эти краски? Их смыло время. За две с половиной тысячи лет дожди, ветер и солнце сделали своё дело. Краски, будучи менее стойкими, чем камень, постепенно осыпались и выцвели. Позже, когда в эпоху Возрождения начались первые раскопки, гуманисты, обнаружившие античные статуи, увидели их уже белыми. И этот образ идеально вписался в их представления о классической древности как о времени чистой, рациональной и гармоничной красоты, лишённой варварской пестроты средневековья. Они сами создали этот миф и передали его последующим поколениям. Более того, в XIX веке, когда статуи отмывали перед тем, как выставить в музеях, остатки древней краски часто счищали, считая их «грязью», портящей благородную белизну мрамора.
Сегодня, благодаря современным технологиям — ультрафиолетовому и инфракрасному сканированию, рентгеновской спектроскопии, — учёные могут обнаружить на поверхности статуй микроскопические следы пигментов и с высокой точностью реконструировать их первоначальный облик. Эти реконструкции, где античные шедевры предстают во всём своём цветном великолепии, часто вызывают у публики шок и даже отторжение. Нам трудно смириться с мыслью, что наши идеалы красоты на самом деле выглядели как ярко раскрашенные садовые гномы.
Но эта цветная революция в нашем представлении об античности важна. Она делает древних греков более живыми, более человечными. Она показывает, что их мир был не холодным и стерильным, а ярким, страстным и полным жизни. И, возможно, эта кричащая пестрота их храмов и статуй куда лучше отражает буйный и противоречивый дух эллинской цивилизации, чем благородная, но обманчивая белизна мрамора.
Миф третий: колыбель демократии для всех
Афины V века до н.э. вошли в историю как колыбель демократии. Само это слово — греческое, оно означает «власть народа» (demos kratos). И действительно, афинская политическая система была уникальным для своего времени экспериментом. Все важнейшие решения — об объявлении войны, о заключении мира, о принятии законов, о расходовании казны — принимались не царём или узким советом аристократов, а Народным собранием (экклесией), в котором мог участвовать любой полноправный гражданин. Должностные лица избирались либо прямым голосованием, либо, что ещё более демократично, по жребию. Суд присяжных (гелиэя), состоявший из 6000 граждан, мог судить кого угодно, вплоть до самых влиятельных стратегов. Эта система, основанная на принципах равенства, свободы слова и прямого участия граждан в управлении, по праву считается одним из величайших достижений греческой цивилизации. Но есть одно «но». Этот праздник демократии был устроен для очень узкого круга лиц.
Главный парадокс афинской демократии заключается в том, что она была демократией для меньшинства, построенной на труде и бесправии большинства. Из примерно 300 000 человек, населявших Аттику в период её расцвета, полноправными гражданами, имевшими право голоса, были лишь 30-40 тысяч. Кто же были все остальные?
Во-первых, женщины. Женщина в Афинах, будь она хоть дочерью самого Перикла, не имела никаких политических прав. Она не могла участвовать в Народном собрании, не могла занимать государственные должности, не могла выступать в суде. Её мир был ограничен стенами дома, гинекеем. Её главной задачей было рожать законных наследников и управлять домашним хозяйством. Она всю жизнь находилась под опекой мужчины — сначала отца, потом мужа, а в случае вдовства — сына или ближайшего родственника. Её брак был не союзом равных, а сделкой между двумя мужчинами. Афинская демократия была сугубо мужским клубом.
Во-вторых, метэки. Так называли иностранцев, постоянно проживавших в Афинах. Это были ремесленники, торговцы, художники, философы со всего Средиземноморья. Они составляли значительную часть населения города, были его экономическим мотором. Они платили налоги, служили в армии, но не имели права гражданства. Они не могли владеть землёй в Аттике и не могли участвовать в политической жизни. Они были людьми второго сорта, вечными чужаками, пусть и полезными.
И, наконец, в-третьих, рабы. Рабство было фундаментом, на котором держалось всё здание афинской демократии. Рабы составляли не менее трети населения Аттики. Они работали на полях, в ремесленных мастерских, в серебряных рудниках Лавриона, служили в домах. Они были «говорящими орудиями», полной собственностью своих хозяев. Именно рабский труд освобождал афинского гражданина от необходимости ежедневно зарабатывать себе на хлеб и давал ему то, что греки ценили превыше всего, — досуг (schole). Досуг, который он мог посвятить философии, спорту и, конечно, политике. Афинский гражданин мог часами заседать в Народном собрании или в суде, потому что в это время его поля обрабатывал раб, а его лавкой управлял раб. Без рабства афинская демократия была бы просто невозможна.
Таким образом, «власть народа» на самом деле была властью очень небольшой группы людей — взрослых мужчин-афинян, чьи отец и мать тоже были афинянами. Эта демократия была эксклюзивной, а не инклюзивной. Она была привилегией, а не универсальным правом. И эта привилегия была оплачена бесправием женщин, сегрегацией иностранцев и жестокой эксплуатацией десятков тысяч рабов.
Конечно, это не умаляет величия самого эксперимента. Идея о том, что свободные граждане могут и должны сами управлять своим государством, была революционной для своего времени. Многие механизмы, придуманные афинянами, — выборы, подотчётность должностных лиц, суд присяжных — легли в основу современных демократических систем. Но, восхищаясь фасадом этого здания, мы не должны забывать о его тёмном и неприглядном фундаменте. Афинская демократия была не столько «колыбелью», сколько первым, несовершенным и порой жестоким наброском той системы, которую мы сегодня считаем само собой разумеющейся.
Миф четвертый: спартанцы, рожденные для битвы
Если Афины в нашем сознании — это символ демократии, философии и искусства, то Спарта — это их полная противоположность. Это символ суровой воинской доблести, железной дисциплины и тотального милитаризма. Мы представляем себе Спарту как гигантскую казарму, где с пелёнок воспитывали идеальных солдат, не знающих ни страха, ни роскоши. Образ спартанца — это лаконичный, немногословный воин, который с презрением относится к смерти и готов умереть за свой полис, не задавая лишних вопросов. Триста спартанцев при Фермопилах, царь Леонид с его знаменитой фразой «Приди и возьми» — эти образы стали архетипами мужества. Но этот монолитный, чёрно-белый образ Спарты — такая же карикатура, как и образ «белоснежной» античности. Реальная Спарта была куда более сложным, противоречивым и, по-своему, очень странным обществом.
Прежде всего, спартанское «государство-казарма» было построено не на доблести, а на страхе. На страхе перед восстанием. Уникальность Спарты заключалась в том, что правящий класс, спартиаты, составлял ничтожное меньшинство населения. Под их властью находились две другие, куда более многочисленные группы: периэки и илоты. Периэки («живущие вокруг») были лично свободными людьми, которые жили в своих городах и деревнях на территории Лаконии. Они занимались ремёслами и торговлей (что было запрещено для спартиатов), платили налоги и служили в спартанской армии, но не имели никаких политических прав.
Но настоящим фундаментом и одновременно вечным проклятием Спарты были илоты. Это были потомки покорённого местного населения Мессении, превращённые в государственных рабов. Они были прикреплены к земле и обязаны были отдавать своим спартанским хозяевам половину урожая. Илотов было в 7-10 раз больше, чем спартиатов. Это была огромная, порабощённая и ненавидящая своих господ масса, которая в любой момент могла взорваться. Вся спартанская система — от знаменитого воспитания (агогэ) до постоянной военной готовности — была направлена на одно: держать илотов в повиновении. Спартанцы были не столько армией, сколько тюремными надзирателями в гигантском концентрационном лагере, которым была их собственная страна.
Знаменитое спартанское воспитание, агогэ, было не просто системой военной подготовки. Это была машина по производству стандартных, взаимозаменяемых винтиков для государственной машины. С семи лет мальчиков забирали из семей и помещали в казармы. Их учили не только владеть оружием, но и беспрекословно подчиняться, терпеть боль, голод и холод. Их намеренно недокармливали, поощряя воровство, но жестоко наказывая, если они попадались. Это воспитывало не столько доблесть, сколько хитрость и изворотливость. Важнейшей частью агогэ были криптии — ночные рейды, во время которых молодые спартанцы отправлялись в деревни илотов и убивали самых сильных и непокорных. Это был не просто террор, а ритуальное убийство, призванное держать рабов в постоянном страхе и приучать юношей к жестокости.
Спартанцы не были непобедимыми суперсолдатами. Да, их фаланга была лучшей в Греции, и в открытом полевом сражении им долгое время не было равных. Но они были очень уязвимы. Их нежелание воевать далеко от дома (ведь нужно было контролировать илотов) делало их плохими имперскими строителями. Они проигрывали битвы, например, в 371 году до н.э. при Левктрах они потерпели сокрушительное поражение от фиванцев, что навсегда подорвало их военное могущество. Их знаменитая лаконичность была не столько признаком мудрости, сколько результатом узкого, сугубо военного образования, не оставлявшего места для риторики или философии.
Интересно, что в этом суровом мужском мире спартанские женщины обладали куда большей свободой и влиянием, чем их афинские сёстры. Поскольку мужчины всю жизнь проводили в казармах и походах, именно женщины управляли поместьями, распоряжались имуществом и воспитывали детей до семи лет. Они получали хорошее физическое образование, участвовали в спортивных состязаниях наравне с юношами. Они были известны своей независимостью, острым языком и сильным характером. Знаменитая фраза «Со щитом или на щите», с которой спартанская мать якобы провожала сына на войну, — скорее всего, позднейшая выдумка, но она хорошо отражает тот дух, который им приписывали.
Таким образом, Спарта была не идеальным государством воинов, а обществом, построенным на жесточайшей эксплуатации и вечном страхе. Её доблесть была доблестью тюремщика, а её стабильность — стабильностью пороховой бочки. Это был уникальный и по-своему страшный социальный эксперимент, который в конечном итоге закончился провалом, оставив после себя не великую культуру, а лишь чёрный миф, который до сих пор будоражит воображение.
Миф пятый: рациональные мудрецы и олимпийское спокойствие
Наше представление о духовной жизни древних греков часто сводится к двум полюсам. С одной стороны — светлый, гармоничный мир олимпийских богов, похожих на людей, с их страстями и интригами. С другой — мир холодной, рациональной философии, где Сократ, Платон и Аристотель в белых хитонах прогуливаются по садам Академии, рассуждая о природе бытия. Эта картина создаёт образ цивилизации, которая первой в истории человечества поставила во главу угла разум, логику и гармонию. Но этот образ — лишь одна, парадная сторона медали. Изнанка греческого мира была куда более тёмной, иррациональной и хаотичной.
Рациональная философия была уделом очень узкого круга интеллектуалов. Подавляющее большинство греков жило в мире, пронизанном магией, суевериями и страхом перед сверхъестественным. Наряду с официальным олимпийским культом, который был скорее гражданским ритуалом, чем глубокой верой, огромной популярностью пользовались тайные, мистические культы — так называемые мистерии. Самыми известными были Элевсинские мистерии, посвящённые богиням Деметре и Персефоне. Их участники проходили через сложные обряды посвящения, которые, как считалось, даровали им надежду на лучшую загробную жизнь. Содержание этих ритуалов держалось в строжайшей тайне, и её разглашение каралось смертью.
Огромную роль в жизни каждого грека, от простого крестьянина до афинского стратега, играли оракулы. Самым авторитетным был оракул Аполлона в Дельфах. Сюда, в храм на склоне горы Парнас, стекались люди со всего Средиземноморья, чтобы задать богу вопрос о будущем. Жрица-пифия, впадая в экстатический транс, изрекала бессвязные звуки, которые жрецы затем облекали в форму туманных, двусмысленных пророчеств. Ни одно важное государственное дело — будь то объявление войны, основание колонии или принятие законов — не начиналось без обращения к оракулу. Даже такие просвещённые умы, как Сократ и Ксенофонт, относились к Дельфийскому оракулу с величайшим почтением.
Бытовая магия была неотъемлемой частью повседневной жизни. Греки верили в сглаз, в порчу, в вещие сны. Чтобы навредить врагу, можно было изготовить «колдовскую куклу» (колосс), проткнуть её иглами и закопать вместе с проклятием. Археологи находят сотни таких свинцовых табличек с проклятиями, адресованными соперникам в суде, в любви или в спорте. Чтобы защититься от злых духов, носили амулеты. Перед важным делом гадали по полёту птиц или по внутренностям жертвенных животных. Этот мир иррациональных страхов и магических практик существовал параллельно с миром высокой философии, и для большинства греков он был куда более реальным.
Идея об «олимпийском спокойствии» и гармонии греческого характера — тоже глубокое заблуждение. Греки были народом страстным, вспыльчивым и склонным к крайностям. Их политическая жизнь была чередой ожесточённых конфликтов, заговоров и переворотов. Знаменитый афинский остракизм, когда граждане могли изгнать из города любого, даже самого заслуженного, политика, просто написав его имя на глиняном черепке, — это не столько демократическая процедура, сколько легализованный способ избавиться от слишком популярных лидеров, чьё влияние начинало вызывать зависть и страх.
Их общественная жизнь была полна не только философских диспутов, но и буйных, экстатических празднеств, таких как Дионисии. Во время этих праздников в честь бога вина Диониса отменялись все запреты. Устраивались шествия с фаллическими символами, разыгрывались грубые сатирические представления, а само празднество часто перерастало в массовую пьянку. Именно из этих диких, архаичных ритуалов и родилась великая греческая трагедия и комедия.
Таким образом, греческий мир был не гармоничным храмом разума, а бурлящим котлом, в котором смешивались и боролись друг с другом самые разные начала: светлая, рациональная аполлоническая стихия и тёмная, иррациональная, дионисийская. Греки подарили нам логику, но сами верили в магию. Они создали демократию, но держали рабов. Они воспевали гармонию, но всю жизнь воевали. И именно в этом неразрешимом противоречии, в этом вечном напряжении между хаосом и космосом, и заключается главный секрет и главная притягательность этой великой цивилизации.