Ну, после Победы-то радость была, да только в животах-то по-прежнему пусто. Вдовья доля моя – тяжкая. Муж, Иван мой кормилец, на фронте голову сложил, а мне с тремя малыми на руках выживать. И корова Зорька – вот она, кормилица настоящая! Молоко, сметанка, хоть какая-то подмога. Без нее – конец. И вот, представь, утром иду в сарай – пусто! Веревка перегрызена, ворота приоткрыты, Зорьки – как не бывало. Сердце у меня так и упало в валенок. Холодный пот прошиб. Кричу, зову – тишина. Соседи сбежались, шум, гам... а у меня в глазах темно.
И кто первым на ум пришел? Федор, сосед мой! Гад такой ехидный. Еще при жизни Вани он ему мешок картошки задолжал – на семена брал, да так и не вернул. А после войны – и вовсе нос воротит, встретит – переулком ныряет, глаза отводит. Чувствовала я – совесть его гложет, да только не до того было. А тут... пропажа! Да в такую пору! Я, конечно, в сердцах брякнула: "Да это ж Федорка!
Слухи, слезы и тайный визит.
И пошло-поехало! Деревня – она как улей: загудела. Одни шепчут: "А ведь и правда, Федор-то скупой...". Другие: "Да куда ему, сам еле ноги волочит!". А я – в отчаянии. Приперлась к нему, вся трясущаяся: "Федор Игнатьич! Отдай корову! Последнюю надежду отнял! Зве-е-ерь!". А он – бледный весь, глаза бегают, но стоит как пень: "Чего приперлась, Анисья? Сам не свой? Какую корову? Я твоей коровы не видал! Ишь, что выдумала!". Голос дрожит, а смотрит исподлобья. Перепалка вышла жаркая, чуть до драки не дошло, соседи растащили.
А вечерком... стук тихонький в окошко. Открываю – Катерина, Федорова дочка. Глаза красные, платочек жует. "Тетя Анисья, – шепчет, – верю я, что не отец... но... что-то он вчера поздно пришел, весь встревоженный... и в дальнем сарае у нас, старом, запертом, будто мычание слышала...". Сердце у меня екнуло. "Катюша, родная, да ты что?" А она: "Не могу я смотреть, как ты убиваешься... Проверим?"
Ночные поиски и "удивительный" способ отдать долг.
Ночь, хоть глаз выколи. Мы с Катей, как воры, крадемся к их дальнему сараю, что за огородом. Замок старый, ржавый. Катя ключ принесла – знала, где отец прячет. Скрипнула дверь... и оттуда – родное, такое знакомое мычание! "Зорька?! Зорька, милая!!!" Забегаю, нащупываю в темноте ее теплый бок, рога... Она! Живая! Обнимаю ее, плачу. Катя фонарик зажгла (спичечный коробок с лучинкой, как делали). И видим – стоит Зорька, привязанная, сено под ногами, ведро с водой... и ДРУГОЕ ведро – ПОЛНОЕ МОЛОКА! Свежего!
Тут шаги... Федор на пороге, как привидение. Увидел нас, увидел ведро с молоком – и как подкошенный рухнул на колени прямо в навоз. "Анисья... Катюха... Боже мой... Простите!". И зарыдал, мужик здоровый. Оказалось, дурак-дураком: долг картошкой вернуть не мог – самому нечего есть. Увидел Зорьку, бес его попутал – увел, мол, подою пару дней, молоком долг верну, да и отпущу... типа она "сама ушла". А потом струсил, признаться боятся – и совесть заела, и люди осудят. Вот и сидел, как на иголках, доил несчастную корову в тайном сарае, а отдать боялся.
Сходка, покаяние и нежданная помощь.
Наутро – деревенский сход. Катя не дала отцу сбежать, привела его чуть ли не за шиворот. Федор стоял передо всеми, голову повесил, весь седой за ночь, кажется, стал. Голосом прерывающимся рассказал все как есть. "Одурел от безысходности, люди добрые... Стыдоба мне! Анисья, прости Христа ради!". И в ноги мне поклонился.
Ну что сказать? Гнев был, да только глядя на него, сломленного стыдом и отчаянием, зла не держала. "Федор, – говорю, – дурак ты, дурак горький. Но... живи." Зорьку мою, конечно, сразу вернули, целую-невредимую.
А тут староста (был у нас такой уважаемый дед) встает: "Ну, раз уж Федор так долг отдавать собрался – пусть отрабатывает! Все лето на Анисью пусть пашет, сеет, огород копает!". Федор только кивнул, готов был на все. А другие мужики подхватили: "И мы поможем! Анисье – дров наколоть, Федору – крышу поправить. Переживем, люди! Не чужие же!".
Послесловие.
Так и вышло. Федор работал за двоих, истово, как в последний раз. И мужики подтягивались. А Катюша... моя спасительница! Как дочь ко мне привязалась. Помогала и с малыми, и по хозяйству. Зорька, бедная, отъелась, молоко давать стала. А Федор... из гадкого соседа превратился в тихого, работящего мужика, который при встрече уже не в кусты, а смотрит в глаза. Долг он свой отработал сполна. И не только картошкой. Вот так беда наша, с пропажей коровы, нежданно-негаданно людей сблизила и голод пережить помогла. Жизнь – удивительная штука, скажу я тебе. Иной раз самое горькое семя – миром да любовью – и прорастет чем-то добрым.