Мы с Олей отправились на вершину по длинному юго-западному маршруту. Семь часов подъёма казались бесконечностью, и это был не просто путь в гору. Это была проверка меня на прочность — физически и морально.
Оля была опытной альпинисткой. Уверенной и спокойной, с лёгкостью в походке и огоньком в глазах. Я же, напротив, шёл вверх с багажом вчерашнего вечера — пластиковые бутылки с разливным пивом не прошли бесследно, и с каждым шагом я всё яснее это осознавал.
Первые часы подъёма были обманчиво лёгкими. Я даже успел обогнать Олю, и шел впереди со спокойствием, словно убеждая себя, что всё идёт по плану. Мы шагали среди деревьев, через мягкие травянистые поляны и прохладные тени сосен. Но постепенно деревья стали редеть, уступая место мху, который карабкался по камням, словно хотел следовать за нами выше, но сил хватило ненадолго. Мох исчез так же тихо, как и появился, уступив место безжизненной каменной пустыне.
Примерно на середине пути мы сделали короткую остановку. Оля догнала меня, и мы сели на рюкзаки, глотнули горячего чая из её термоса и разделили небольшую шоколадку. Сидя на камне, мы молчали, словно гора дала нам паузу, чтобы напомнить, что впереди ждёт самое сложное.
И гора не обманула. После перерыва путь круто пошёл вверх, и тут началась проверка на прочность. Оля без труда набирала высоту, а я словно попадал в густую патоку. Ноги перестали слушаться, дыхание сбилось, и сознание всё чаще уходило куда-то в туман. На такой высоте я еще не был. Оля становилась всё дальше - пятьдесят метров, сто, двести. Иногда она оборачивалась, махала мне рукой, улыбалась и снова уходила вперёд. Я пытался догнать, но не мог. Чувство было, как во сне, где бежишь от кого-то, но вязнешь и не можешь ускориться.
На отметке около четырёх тысяч начались крупные камни и снег, оставшийся на северных склонах. Я уже не шёл, а буквально полз вверх, включая внутренний полный привод, как старенький УАЗик, который еле вытягивает в гору, надсадно ревёт и грозится закипеть в любой момент. В голове была одна мысль: «Если Оля смогла, я умру, но поднимусь».
Последние пятьдесят метров до вершины превратились в вечность. Оля стояла наверху и смотрела вниз, подбадривая меня. Отступить было невозможно, внизу остались друзья, знавшие, что я отправился вверх. Провал сейчас был бы абсолютным позором.
Я собрал всю волю в кулак и буквально на четвереньках, словно загнанный зверь, взбирался по камням, медленно, но упорно. Я слышал её голос, я видел её взгляд и понимал, что остановиться - значит проиграть.
Когда я наконец добрался до вершины, меня охватила волна горной болезни, но вместо мучений пришла эйфория, лёгкость и радость. Я начал смеяться, мы с Олей стали бросать друг в друга снежки, удивляясь снегу среди лета. На самой вершине стояла небольшая памятная табличка, а под ней была спрятана капсула, которая хранила записки тех, кто побывал здесь до нас. Альпинисты оставляют такие капсулы, чтобы последующие покорители вершин могли прочесть чужие мысли, переживания и послания, а затем оставить своё. В тот день мы тоже добавили туда свои слова, запечатлев таким образом маленькую часть себя в истории этой горы. С вершины открывался невероятный вид на Большое Алматинское озеро и горы Заилийского Алатау, словно награда за все усилия.
После получасового отдыха мы отправились вниз. Я спускался, смеясь, на осыпи нашёл огромный плоский камень и скатился на нём, как на серфе, ликуя, словно ребёнок.
В лагере нас уже ждали друзья, которые вчера так и не решились пойти. Для Оли это было привычное дело, для меня — подвиг.
И я понял, что иногда для того, чтобы почувствовать радость и свободу, нужно доползти до вершины, словно умирающий УАЗик, чтобы потом смеяться и играть в снежки среди лета.