Туманным утром, когда роса еще дрожала на паутинках, а солнце лишь робко золотило верхушки сосен, он привел ее к одинокому валуну на опушке леса. — Это я, — прошептал он, и голос его был похож на шелест опавших листьев. Она фыркнула, поправляя прядь волос, выбившуюся из-под вязаной шапочки: — Опять твои глупости. Но когда ее пальцы коснулись его ладони, она вздрогнула — кожа под ее прикосновением грубела, теряла тепло, становилась шершавой и холодной. — Что ты делаешь? — засмеялась она, но смех оборвался. Ее глаза расширились. Он не шутил. Сквозь его кожу проступал серый камень, как будто кто-то невидимый заливал его тело жидкой скалой. Пальцы закостенели, веки стали тяжелыми, а в глазах — той последней части, что еще оставалась живой, — стояла такая тоска, что у нее перехватило дыхание. — Остановись! — вскрикнула она, хватая его за плечи. Но было поздно. Он застыл перед ней — изваяние с протянутыми руками, с губами, застывшими в немом вопросе, с глазами, в которых навеки осталась любо