Мне тогда было двадцать. Возраст, когда ты вроде уже не ребёнок, но еще не совсем взрослый. Когда страхи из детства уже кажутся смешными, но, встретившись с чем-то необъяснимым, ты всё равно прячешься под одеяло, как в семь лет.
Это случилось в Казахстане, под Алматой, на нашей старенькой даче. Не помню уже точно, что послужило причиной поездки — вроде бы родители повздорили. Обычная бытовуха: обиды, недосказанности, тонкие трещинки в отношениях. Мама тогда выглядела особенно подавленной. Помню, как она сложила какие-то вещи в сумку и глухо сказала: «Поехали на дачу, доча. Мне нужно с цветами побыть...»
Мы уехали вдвоем. Без папы, без компании, без телевизора, без света больших улиц. Только мы, старый деревянный дом и заросшие клумбы, за которыми мама, как за своими мыслями, ухаживала с каким-то отчаянным усердием. Я не возражала. Мне тоже хотелось тишины.
День прошёл спокойно. Мама возилась в огороде, перебирала землю, как будто пыталась вырыть из неё своё беспокойство. А я… Я сидела на веранде с Библией. Тогда я только начала всерьёз уходить в веру. Не по привычке, не из-за семьи — по-настоящему. И это чувство внутреннего поиска, сопряжённое с благоговейным страхом, тогда было особенно острым. Страх перед злом. Перед собой. Перед пустотой.
Ночь опустилась незаметно. Лето — время обманчивое. День длинный, но вечер вдруг падает резко, как будто кто-то выключает свет. Мама вернулась в дом. Мы рано легли спать — ни сил, ни настроения не было. Только вот заснуть я не могла.
Я ворочалась на скрипучей кровати, чувствуя, как в груди поднимается знакомое беспокойство. Оно не имело формы, но пахло холодом. Пахло чем-то неестественным. Такое чувство, будто кто-то стоит у самой двери, но ты не решаешься встать и проверить — слишком страшно узнать, что ты прав.
Пока я пыталась унять дрожь под одеялом, на крыше что-то застучало. Ритмично. Навязчиво. Казалось, будто кто-то нарочно отмеряет удары, как дирижёр перед началом концерта. Я попыталась убедить себя, что это птицы. Может, сороки. Или ветер. Или ерунда.
Но внутри уже поднялась волна паники. Мама тоже не спала — слышала, как она ворочается. Она ведь всегда спала чутко. Обычно любое шорох — и она сразу просыпалась. Но в ту ночь она молчала, будто боялась даже пошевелиться.
Я закрыла глаза. Но вскоре услышала… музыку. Несмелую, едва уловимую, будто кто-то неслышно коснулся клавиш пианино.
Пианино. То самое, что пять лет назад перевезли с квартиры на дачу, чтобы я могла тренироваться, пока мы здесь. Оно стояло прямо в нашей комнате. Я месяцами пыталась выучить "К Элизе", да так и не довела до ума — руки не слушались.
И вот теперь, в тишине, зазвучали первые восемь нот. Чисто. Медленно. Будто кто-то нарочно хотел, чтобы я услышала. Меня парализовало. Ни вздохнуть, ни крикнуть. Ни слова. Я просто лежала и слушала, как кто-то играет то, что я когда-то сама не смогла. Я была уверена — я схожу с ума.
Минуты тянулись бесконечно. Мама не двигалась. Я едва дышала. Я уже была готова сорваться с кровати и босиком через грядки бежать к соседям. Хоть куда. Лишь бы подальше.
Но я лежала. Ноты звучали до самого утра. Всего восемь. Затем — тишина. И снова. Через промежутки. Одни и те же.
К трём часам я осмелилась открыть глаза. К тому моменту я уже различала мелодию. И осознала: да это же я сама её пыталась играть. Это была моя "Элиза". То самое начало. До мурашек точно. Но я не играла. Не сейчас. И не тогда, ночью.
Я повернула голову. Мама тоже не спала. Лежала и смотрела на меня. Без слов. Только её глаза отражали всё то, что я сама боялась произнести вслух. Мы обе знали — в доме кто-то есть. Или что-то.
Может, мыши в пианино? — прошептала она.
Может… — так же тихо ответила я.
Мы начали молиться. Без истерики, но с отчаянной надеждой. Как будто молитва — это наш единственный щит.
И тут грохот.
Словно сверху что-то сорвалось. Глухой, яростный удар. Затем — звон стекла. Крышка пианино сама по себе захлопнулась. С таким грохотом, что я подскочила. Следом упал торшер. Свет погас. Мы обе цепенели.
И потом… дверь. Она медленно, еле слышно приоткрылась. Скрипнула. И остановилась.
А потом — тишина. Ни шагов. Ни сквозняка. Ничего. Только наша молитва, сливающаяся с дыханием.
Мы не спали до рассвета.
Утром мы встали молча. Чай — молча. Уборка — молча. Мама с тёмными кругами под глазами, руки дрожат. На мои вопросы она не отвечала. Как будто между нами возникло молчаливое соглашение — не вспоминать.
Когда вернулся папа, мы собрали вещи и уехали. Без обсуждений. Без объяснений. С тех пор — только с папой. Только с мужским плечом рядом. С мамой мы больше на дачу вдвоём не ездили. И, как ни странно, больше ничего подобного не происходило.
Но я помню ту ночь. Я помню восемь нот. Помню, как сердце сжималось от страха. И как ощущение чьего-то присутствия не исчезало до самого рассвета.
Может, это были мыши. Или ветер. Или мои страхи, обострённые верой.
Но я знаю одно точно — в ту ночь кто-то играл на пианино.