Я очнулся внезапно. Как будто сознание решило включиться само по себе — без предупреждения, без раскачки. Секунда назад была темнота, а теперь перед глазами дрожащие очертания — ночь, лес, какие-то колышущиеся тени. И — боль. Резкая, как осколок стекла под кожей. Затылок пульсировал, что-то липкое стекало за воротник рубашки.
Я не сразу понял, где нахожусь. Просторная поляна, окружённая плотной стеной ели и дубов, казалась вырванной из другого мира. Луна висела над лесом, тревожно мигая из-за рваных туч, как неисправный фонарь в подъезде. Меня охватил страх — тот самый, первобытный, глубинный, с которым человек сталкивается только перед лицом чего-то, что не может объяснить. Он заполнил лёгкие вместо воздуха, затянул разум плотной пеленой.
Я попытался вспомнить, как здесь оказался. Ничего. Белое пятно. Как будто кто-то взял и аккуратно вырезал кусок моей жизни, оставив после себя пустоту.
Я встал. Пошатываясь, побрёл к ближайшему кусту, вцепился в ветки. Крапива ожгла руки, я рефлекторно отдёрнул их и только тогда понял — одна нога босая, носок изорван, грязный, другая — в кроссовке. Где я потерял обувь? Когда?
Я брёл сквозь лес уже, наверное, час. Или два. Времени здесь будто не существовало. С каждой минутой крапива жгла сильнее, ветер усиливался, затягивая облаками луну, и каждый раз, когда лес погружался в кромешную тьму, мне казалось, что где-то рядом кто-то шевелится. Не зверь. Не человек. Просто... присутствие.
В карманах нашёл фонарик и ручку с гравировкой. Не помню, чтобы носил её с собой. Она выглядела слишком новой, будто кто-то положил её туда совсем недавно. Я сжал её в руке — как оружие, как символ связи с чем-то знакомым. Хотя бы с самим собой.
Я не включал фонарь. Интуитивно чувствовал — свет только привлечёт внимание. Чьё — не знал. Или знал. Просто не хотел это признавать.
Именно тогда, когда казалось, что я окончательно схожу с ума от этой неестественной тишины, от холода, от боли, я нащупал в кармане лист бумаги. Почти невидимые буквы, словно выдавленные, а не написанные. Я вытащил ручку и, как археолог, начал вырисовывать строку за строкой, выводя текст, спрятанный в складках бумаги:
«МНЕ НАДО ОСТАНОВИТЬСЯ. ПОВЕРНУТЬСЯ НАПРАВО. ПРОЙТИ 200 МЕТРОВ. ДОЙТИ ДО ДУБА С БЕЛОЙ НИТЬЮ. СНЯТЬ КОРУ. ПОСМОТРЕТЬ. УЙТИ.»
Я остановился, как вкопанный. Впервые за всё это время — остановился. Подозрения, шепчущие в глубине разума, подтверждались. Я не один. Кто-то наблюдает. Кто-то направляет.
Я пошёл. Отмерял шаги, словно солдат на минном поле. Лес будто затаился. Ни одного звука, ни одного движения. Даже воздух стал плотным, вязким, с привкусом гнили.
Когда я нашёл рощу, сердце пропустило удар. Десятки деревьев, и у каждого — нити. Белые, серые, выцветшие от времени. Но только одна — чисто-белая, будто свежесвязанная. Я не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. Но я подошёл. Я послушался.
Кора не поддавалась. Я рвал её ногтями, сдирал зубами, царапал бруском, найденным поблизости. Кровь капала на корни дерева. Занозы в пальцах, боль — всё это уходило куда-то на второй план. Я должен был узнать, что под этой корой. Почему? Сам не знал. Просто... должен.
Когда я, наконец, отдрал достаточно, под корой оказался тёмный просвет. Пустота. Я заглянул — и отпрянул. Внутри, свернувшись, будто в утробе, лежала девушка. Голая, белая, как мрамор. Волосы падали на лицо. Руки — выпрямлены, как у марионетки. Она была мертва. Но не вчера. И не неделю назад. И не так, как умирают люди.
Я отшатнулся, дыша, как загнанный зверь. И тогда — услышал шаги за спиной.
Я замер. Тишина. Плотная, как кисель. Ни дыхания, ни ветра. Только чувство — кто-то стоит. Смотрит. Не двигается.
Я не оборачивался. Не сразу. Казалось, за моей спиной застыло само время. Я дрожал, обхватив себя руками, слёзы текли по щекам, но я не понимал — от страха или от безумия.
Прошли минуты. Может, часы. А может — вечность.
И всё это время я чувствовал на себе чей-то взгляд. Пронзительный. Пренебрежительный. Почти человеческий.
Ладно, — прошептал я. — Хорошо…
Я повернулся.
Свет от фонаря, брошенного мною ранее, упал точно на существо. Оно стояло в просвете между деревьями. Его очертания были человеческими. Почти. Но черты... черты лица не поддавались описанию. Они постоянно менялись, текли, переливались, как вода, отражающая небо, но небо чужое, искажённое.
Это лицо улыбалось.
Семь дней спустя.
Полиция нашла тело Джеймса О'Брайана у подножия огромного дуба. В его кармане лежала записка, похожая на предсмертную. Рядом валялся фонарик, направленный на его же тело.
Внутри дерева — женское тело. Молодая девушка, умершая от удушья. В отчёте указано: тело найдено в положении эмбриона, руки вытянуты вперёд, волосы закрывают лицо. Следов насилия почти нет. Ни отпечатков. Ни улик. Только древесная стружка, кровь, сломанные ногти. И имя: Сара Мэй, пропавшая три недели назад.
Полиция закрыла дело. Объяснила всё психическим расстройством. Мол, Джеймс поссорился с женой, ушёл в лес, сошёл с ума, убил девушку, спрятал её, а потом повесился на сук. Странно только то, что верёвки не нашли. А его тело — аккуратно уложено на землю. Словно кто-то заботливо положил его спать.
Однажды, по слухам, один из следователей, вернувшись на то место, нашёл свежую записку под камнем. Всего одну строчку:
«Это не конец. Это начало.»