В экипаж нашего тяжёлого атомного подводного крейсера пришёл новый начальник. Хоть и не командир корабля, но достаточно серьёзная фигура. Он был назначен вместо Валерия Кадыровича Сайдумарова, которого за глаза многие называли Саидом. Саид был жёстким, требовательным и суровым, но справедливым начальником, и, при этом, очень грамотным подводником. А ещё он был настоящим мужиком, который понимал не только службу, но и жизнь. Что немаловажно, Саид был "своим", служившим в экипаже с первых дней: и он знал всех, и к нему все привыкли. Валерия Кадыровича экипаж не только побаивался, но, по-своему, любил и, конечно же, уважал.
С чувством юмора у Сайдумарова всё было в порядке - кто-то написал на полоске металла, оставшейся на лодке ещё с момента её постройки, «Шашка Саида», и втихаря подбросил её грозному начальнику в каюту. Тот не стал разыскивать озорников и не выбросил «сувенир», а сохранил его. Когда мичман Олег Андреев, наш экипажный поэт, написал на Валерия Кадыровича очень злую эпиграмму, он узнал об этом, но мстить не стал...
Подводники внимательно разглядывали стоявшего перед строем офицера, пришедшего на смену Саиду.
Черты лица выдавали в нём явного южанина. Кто-то увидел некоторое внешнее сходство нового начальника с певцом и актёром Челентано - вот так, на первых порах, мы его и стали величать. Это прозвище было менее почётным, чем может показаться - имя тогдашнего кумира (тоже лишь за внешность) носил ещё и один матрос-водитель с нашей береговой базы. Этот «безбашенный» парень лихо гонял свой раздолбанный автобус, в котором, вместо кресла водителя, на верёвочных растяжках была принайтовлена табуретка - обычная деревянная «баночка» из матросского кубрика. Правда, Челентано-матрос своё прозвище сохранил, а вот Челентано-офицер - нет. Вскоре люди поняли, что внешне он больше похож на Гуньку, друга Незнайки, из известного мультика, и стали его называть именно так. Потом кто-то увидел, что у нашего Гуньки такие замечательные уши, которые делают его голову похожей на антенну лодочного радиолокационного комплекса «Радиан». Это название стало ещё одним его прозвищем.
Очень удивляла (и, во многом, объясняла его поведение) биография нашего нового начальника. По образованию и первоначальному месту службы он был надводником - окончил Черноморское училище, попал на надводный корабль - командиром батареи в БЧ-2. Потом он каким-то образом сумел перевестись на сравнительно небольшую ракетную подводную лодку, где его стали называть «человеком-амфибией», послужил там и, после окончания Классов, попал к нам. Но закваска и многие привычки надводника в нём сохранились прочно.
Организация службы на крупном надводном корабле и любой подводной лодке отличаются гораздо сильнее, чем может показаться. К сожалению, с этим не посчитались люди, которые писали действующий ныне на нашем флоте Корабельный устав. Впрочем, речь сейчас не о них.
Наш Гуня-Радиан пытался насаждать на подводном крейсере традиции крейсера надводного, но это ему удавалось лишь частично (а экипажу тогда, вообще, казалось, что он хочет привить у нас какие-то пехотные порядки).
Так или иначе, этот офицер удивительным образом сумел сразу же противопоставить себя практически всем. Впрочем, что тут удивительного? Вот каким, как говорят, был первый шаг Челентано-Гуньки-Радиана на его новой должности: после того, как командир лодки представил его на утреннем построении экипажу, новоиспечённый начальник немедленно скомандовал: «Напра-ВО! На корабль бегом-МАРШ!!!». Строй зароптал: блин, но ведь сейчас должен быть традиционный перекур? Лишь после него все спускаются в лодку и начинают работу. Как же так?!
К тому же, старые и опытные офицеры (а с ними - заслуженные мичманы) не привыкли, чтобы с ними обращались, как с молодыми матросами...
Так или иначе, прошло года два. За это время мы с новым начальником послужили, поплавали вместе и постепенно друг к другу притёрлись.
Однажды наш экипаж в очередной раз прибыл на учёбу в Палдиски. Моему сослуживцу Саше, тогда ещё капитан-лейтенанту, разрешили съездить оттуда в отпуск, к маме. Она жила в Одессе. Далековато, конечно, ну да не на лошадях же туда надо было ехать - по железной дороге всего пару дней.
На вокзале Таллина, ожидая поезда, Саша зашёл в туалет. В глаза ему бросилась надпись на стене: «ГУНЬКА-РАДИАН — МУД...К». Саша улыбнулся: он отлично понял, о ком именно это написано.
Вот и Ленинград. Там мой сослуживец пересаживался на поезд, следовавший до Москвы. В питерском вокзальном туалете Саша внезапно опять увидел знакомую надпись про Гуньку, которая, буква в букву, повторяла таллинскую. От неожиданности наш путешественник так громко расхохотался, что перепугал стоявших рядом с ним мужиков, вынудив их быстро и беспорядочно ретироваться.
Наша белокаменная столица. Вокзал, от которого отправлялся поезд до Одессы. Там, конечно же, Саша вновь пошёл в туалет. Пожалуй, теперь его туда влекла уже не столько естественная необходимость, сколько любопытство: не увидит ли он и там знакомую надпись? Оказалось, что предчувствия его не обманули!!! Тогда Саша начал судорожно озираться по сторонам в поисках автора надписи, который, получается, ехал одним с ним маршрутом. Им мог быть лишь кто-то из наших сослуживцев, лично знакомый с тем, о ком он предупреждал всё прогрессивное человечество посредством надписи на стене. Увенчался ли тогда поиск успехом - Саша мне не рассказал.
Что касается самого «Гуньки-Радиана», то за время нашей совместной службы у него были столкновения, конечно же, и со мной. Но, как утверждали древние римляне, “Tempora mutantur, et nos mutamur in illis” - «Времена меняются, и мы меняемся с ними». Теперь, вспоминая о былом, понимаю, что, чаще всего, в тех ситуациях я сам бывал неправ. А этот наш «вездесущий» начальник, как выяснилось значительно позже, на деле оказался вполне нормальным, порядочным, мужиком. После своего перевода в Москву он охотно помогал, чем мог, всем своим бывшим подчинённым, которые к нему обращались.
Вечер на рейде
Где-то до восьмидесятых годов прошлого века в состав дивизий подводных лодок входили корабли связи (все сокращенно называли их «ксв»). У ксв был хищный силуэт боевого корабля, вот только вместо противолодочного вооружения на нём стоял целый частокол антенн. В те дни, о которых я пишу, ксв уже доживали свой век и использовались, в основном, как посыльные катера.
Однажды, когда я учился в девятом классе, мне на таком корабле довелось возвращаться из родной Оленьей губы, где я побывал уже в качестве гостя, в Североморск, где теперь был мой дом.
Старшим на борту был командир ракетной подводной лодки, капитан 1 ранга, который с мостика не сходил, но, доверяя опытному командиру ксв, в его действия по управлению кораблём не вмешивался. Я тоже стоял на мостике, пользуясь тем, что меня оттуда не прогоняли.
Всё-таки интересно было в очередной раз поглазеть на море, берега и корабли!
Когда мы подходили к острову Сальному, я проявил бдительность. С любопытством вертя в разные стороны головой, я разглядел, что у нас не горит один из бортовых огней. Сообщил об этом командиру ксв, тот очень смутился, что сам этого не заметил, и вскоре огонь включили.
Вот уже вдали показался берег Североморска, и тут стало быстро темнеть, как это всегда бывает на Севере зимой. От берега в нашу сторону шёл какой-то небольшой, судя по огням, катер. В ходовых огнях мы, мальчишки из военно-морских семей, кое-что понимали с малых лет! Вот только маневрирование этого катера не было понятно никому из тех, кто стоял на мостике ксв, в том числе, естественно, и мне. Катер показывал нам то свой правый, зелёный, огонь, то левый, красный. Идя непонятным зигзагом, он явно намеревался пересечь наш курс.
Вижу, взрослые люди нахмурились и напряглись, прозвучало название какого-то правила, затем была подана команда на стопорение машин и отворот вправо. Включили прожектор и осветили им нарушителя правил предупреждения столкновения судов. Это был небольшой катерок типа «ярославец». Он тоже застопорил ход, и теперь его медленно несло совсем близко от нашего левого борта. Когда на мостике катерка показался человек, старший на борту ксв крикнул ему хорошо поставленным командирским голосом:
- Ё..................! Ё...... по голове!
Только благодаря нашему правильному манёвру столкновения удалось избежать, и мы пошли дальше, к контрольному причалу Североморска. Командир ксв, немного придя в себя, спросил старшего на борту:
- Борис Васильевич, ну что, оперативному дежурному флота о нарушителе будем докладывать?
- Нет, зачем? Я его ё... покрыл, хватит с него!
Вот такие на Северном флоте тогда были люди, вот такими были отношения между ними...
Водка и спички
Есть чисто русская поговорка: «На водке пропили - на спичках экономим». Это означает стремление выгадывать на мелочах при совершении каких-то серьёзных шагов, требующих больших затрат. Желание экономить, конечно, похвально, но только тогда, когда это не противоречит здравому смыслу.
У наших западных коллег на всех атомных подводных лодках по два экипажа. По крайней мере, так у них было сначала. Если они перешли на такую же систему, как мы, я их не поздравляю…
В СССР на атомоходах сначала тоже были первые и вторые экипажи (от чего мы потом отказались). В каких-то странах это называется «экипаж правого борта» и «экипаж левого борта», а где-то - «золотой экипаж» и «голубой экипаж» (надо же, как метко назвали!)
Система двух экипажей в нашей стране только на ракетных подводных крейсерах стратегического назначения сумела продержаться до сравнительно недавнего времени.
Когда я начинал службу на многоцелевых подводных лодках, в дивизиях таких лодок было лишь несколько вторых экипажей, которые не были закреплены за какими-то конкретными подводными лодками. В результате беспорядочной, по сути, смены экипажей корабли начинали гробить и разграблять с момента первой передачи другому экипажу. Происходило это так: когда «родной» экипаж впервые приводил свою лодку в базу, сдавал курсовые задачи и уходил в отпуск, другие люди на их новеньком корабле уходили на боевую службу. Возвращаясь, они, чаще всего, передавали лодку кому-то ещё. Приём и передача довольно часто происходили по «рыночному» принципу: «Не обманешь - не продашь». Сдающему экипажу, «наездникам» тоже надо было идти в отпуск, а кроме того, никому не хотелось получать «чопы» и «втыки» от начальства за срыв планов дивизии и флотилии.
Дальше лодка шла по рукам, как женщина лёгкого поведения. Когда её вновь принимал первый экипаж, он не узнавал своего корабля: что-то сломано, что-то просто не работает, из ящиков растащен инструмент, запчасти куда-то подевались и не списаны, формуляры не удосужился заполнить никто... Я уже не говорю о расхищенном водолазном белье и прочем отсечном имуществе, на которое всегда находилось много охотников.
Конечно, при сдаче лодки её «родному» экипажу козлами отпущения за грехи всех становились те, кто держал корабль последним. Ну, пускай кого-то даже оставляли на лодке на пару недель устранять замечания. Толку от этого было не очень много...
Нередко случалось, что люди, стремясь вовремя уйти в отпуск, пытались сдать «железо» своим преемникам любой ценой. Бывало, например, что в период приёма-передачи некоторые специалисты сдающего экипажа заклеивали пластилином свищи на гидравлических трубопроводах, которые не всегда находятся под давлением (чтоб не капало) - но это были ещё цветочки...
Однажды мы в очередной раз приняли свою лодку и ушли на ней в автономку. При приёме, конечно, были выявлены некоторые замечания, но их сдающий экипаж героически устранил.
И вот, на какие-то сутки похода, командир вновь пришёл на торпедную палубу, чтобы поупражняться физически. Спортзала на лодке проекта 671РТ не было, а на торпедной палубе было относительно просторно, тихо, посторонние люди туда не ходили, и, главное, слышно было, что творится в центральном посту. Наш командир, Владимир Алексеевич Масалов, всегда был большим эстетом и щёголем. Коллеги-командиры не особо скрывали от нас, что называют его между собой «виконтом де Бражелоном».
При выполнении своих упражнений Владимир Алексеевич обратил внимание, что на тросе гидроподъёмника - одного из тех, с помощью которых внутри отсека перегружают боезапас - весьма неэстетично намотана так называемая «марка», которая, к тому же, ещё и вдвое длиннее, чем на остальных тросах. Он приказал снять её и аккуратно наложить новую.
Марку размотали. К нашему ужасу, обнаружилось, что под ней, почти на всю её длину, трос деформирован, изуродован.
До того, как мы вновь приняли свою лодку, её держали несколько экипажей. Торпедисты одного из них при очередной перегрузке боезапаса повредили трос гидроподъёмника, и, боясь ответственности, никому об этом не доложили - скрыли произошедшее.
Наши грузовые устройства были качественно спроектированы и сделаны, они обладали большим запасом прочности, но что могло произойти, если бы при работе повреждённый трос всё-таки не выдержал бы нагрузки? Торпеда после падения, по меньшей мере, вышла бы из строя. Тут многое зависит от высоты подъёма. Сорвись она из-под самого подволока в открытый торпедный погреб — тогда не исключены пожар и даже взрыв…
Естественно, когда лодку передают друг другу только два её экипажа - первый и второй -такие случаи невозможны. Каждый помнит, что и как он сдавал, и точно в таком же виде будет принимать. Какой-то криминал в таких условиях недобросовестным людям спрятать, скрыть чрезвычайно трудно.
Конечно, когда в дивизии на восемь подводных лодок приходится шестнадцать экипажей, даже ребёнку понятно, что это больше, чем одиннадцать - двенадцать. А это значит, что надо платить большему количеству людей, большее количество людей кормить, одевать и где-то размещать. Дополнительные расходы? Несомненно. Зато - если посчитать, сколько денег ушло на ремонт варварски загубленной техники, сколько лодок из-за этого простояло у пирсов вместо того, чтобы плавать, и сколько из них по этой причине раньше времени пошло «на иголки», тогда выяснится, что затраты на содержание «дополнительных» вторых экипажей в разы меньше, чем непредвиденные расходы на ремонт техники.
Принцип «водки и спичек» не раз оказал нашему подводному флоту медвежью услугу.
В 2009 году исполнилось двадцать лет со дня гибели подводной лодки «К-278» («Плавник», «Комсомолец»). Об этой трагедии сказано и написано уже немало. Д.А. Романов, заместитель главного конструктора «К-278», написал о гибели «Комсомольца» целую книгу. Конечно, с некоторыми его утверждениями флотские люди вряд ли согласятся, но из его книги следует, среди прочего, что принцип «водки и спичек» сработал и в этом случае.
В процессе проектирования стало ясно, что уникальный корабль получается значительно сложнее, чем многие другие, и в конструкторском бюро «Рубин» решили, что экипаж «Плавника» должен состоять исключительно из офицеров (как, в своё время, планировали сделать на лодках проекта 705). Главное организационно-мобилизационное управление ВМФ не согласилось с доводами «Рубина». Количество офицеров в экипаже было уменьшено, вместо них туда добавили... матросов срочной службы. Весьма вероятно, что, если бы на «Комсомольце» служили только офицеры и мичманы, трагедии бы не произошло.
Хотел бы снова вернуться к системе двух экипажей на каждую лодку. У неё есть ещё два важных преимущества перед той, к которой мы пришли.
Во-первых, при такой системе будет проще искать замену людям, которые, из-за каких-то непредвиденных обстоятельств, не могут выйти в море. У нас сегодня очень часто такой замены просто нет!!!
Во-вторых, я надеюсь, наш подводный флот не вечно будет в таком жалком виде, как сейчас, и при вводе в строй новых кораблей командирами на них можно будет назначать достойных, хорошо подготовленных офицеров - потому, что будет, из кого выбирать. А ведь были уже в нашей истории периоды, когда на командных должностях оказывались случайные люди, потому что назначать было просто больше некого…
Вспоминаю одну злую шутку-загадку:
- Чем флот во времена адмирала Нахимова отличался от современного флота?
- Тем, что тогда корабли были дубовые, а люди на них железные, а сейчас корабли железные, а люди на них дубовые…
Очень не хочется, чтобы по этой причине мы когда-нибудь оплакивали экипаж какой-нибудь очередной «К-999».
Предыдущая часть:
Продолжение: