Когда отец умер, мне было тридцать семь. Маме — шестьдесят пять. Она осталась одна в трёшке на улице Кораблестроителей, с полками, ломящимися от брендовых сумок, платков, очков. Оттуда же, с тех же полок, всё чаще летело в меня: «Ты хоть бы раз мне подарила что-то настоящее. Я ж мать!»
Саша — мой муж — тихо отмалчивался. Он ещё тогда сказал: «Или ты ей дочь, или банкомат». Я обиделась. Но теперь понимаю, что он был прав.
После похорон мама неделю не вставала с кровати. Я готовила ей еду, выносила мусор, стирала шторы. Она не плакала — просто смотрела в стену и иногда говорила: «Вот папа бы не позволил, чтоб я вот так, как нищая...»
Через месяц она снова вышла в люди. Сходила в салон, сделала укладку, покрасилась в свой привычный «пепельный блонд». Купила на последние пять тысяч из пенсии духи от Guerlain. А потом позвонила мне:
— Я тебе скинула список. Там немного: крем, два платья, очки и сапожки. Зимние. Мне холодно.
— Мам… Ты только пенсию получила.
— Ну я же не на одни таблетки должна жить! Я женщина, в конце концов. Или мне теперь тряпки из «Магнита» носить?
Я перевела ей деньги. Часть с кредитки. Тогда мне казалось — ну а как иначе? Женщина всю жизнь жила хорошо, с заботой. Была «за мужем». А теперь одна, без привычной опоры. Выйти из её глянцевого мирка — всё равно что выйти босиком в февральскую пургу. Я жалела.
Прошёл год. Потом ещё один.
Она вышла на работу — в офис местного турагентства, сидит на телефоне. Там платят смешное, но мама гордо называет себя «специалистом по внутреннему туризму». Хотя, если честно, работа нужна ей скорее не ради денег, а ради того, чтобы потом говорить: «Я устаю, я женщина при деле. А ты мне даже в театр билет не подаришь!»
Каждый месяц я переводила ей деньги. 5, 7, 10 тысяч. Иногда больше. Иногда отказывала себе в новом пальто, потому что мама просила на «срочное». На «зуб», на «ботинки», на «сделать балкон». Я делала ремонт в однушке, которую собиралась сдавать. Мама приходила, критиковала всё: «Опять дешёвая плитка? Надо было как у людей — мраморную!»
Я не выдержала однажды. Это было осенью, я сидела на полу, с замазанными руками, в рабочем комбинезоне. Уставшая, голодная, злая.
— Мам, я не могу больше. У меня ипотека, ребёнок в школу пошёл, мы еле тянем. Почему ты не можешь жить по средствам?
Она посмотрела на меня с холодной обидой.
— То есть теперь я нищенка? Теперь я должна есть макароны с маслом и ходить в одних ботинках десять лет? Вот папа бы такого не допустил… А ты — давай, экономь! И не забудь себе педикюр сделать. А то я-то ногти сама стригу — пилочкой из «Пятёрочки»!
Меня передёрнуло.
— Мам, мне 39. Я работаю. Я устаю. У меня своя жизнь. Я тебе помогаю как могу.
— Помогаешь? — в голосе был яд. — Да ты меня просто списала. Как старый телевизор. Я никому не нужна!
На следующий день она выставила в сторис фото купленной себе шубки. С подписью: «Иногда надо порадовать себя. Пусть даже самой».
Шубка стоила, как мои два кредита. Я закрыла телефон. И в первый раз не позвонила ей вечером.
Теперь мы видимся редко. Я даю ей деньги — когда могу. Без объяснений. Она берёт — без «спасибо».
Иногда я смотрю на её лицо и думаю: может, это просто страх? Остаться никому не нужной. Состариться без внимания. Но она требует заботы, как будто я всё ещё живу у неё на шее, а не наоборот.
Она помнит свою жизнь с отцом как витрину. Платья, поездки, кольца. Но не помнит, как он ночами подрабатывал, чтобы всё это было. Не помнит, что у него был инфаркт. Что он всю жизнь говорил: «Мариночка, у меня всего две девочки — ты и Лена. И обе хотят невозможного»Только вот Лена уехала за границу. И не звонит.
А я осталась.
Осталась — и не знаю, кто я теперь: дочь, которая не оправдала ожиданий… или человек, который просто устал.
БУДУ БЛАГОДАРНА ВАШЕЙ ПОДПИСКЕ! ДЗЕН СОВСЕМ НЕ ПРОДВИГАЕТ НОВИЧКОВ, ПОЭТОМУ МОТИВИРУЕТЕ ТОЛЬКО ВЫ — ЧИТАТЕЛИ. ПОМОГИТЕ НАБРАТЬ 1000