«Смерть — не выключатель. Это скорее тайный ход в стене. Иногда ты открываешь его, а из него выходит не то, что ты туда положил.»
Ночь.
Ветер шепчет. Костёр трещит, как зубы у Штопки.
Обряд — в кругу соли и затыканий ушей.
Кощей — в центре, сидит, сложив руки.
Харитон — спокойно пьёт последний самогон.
Профессор читает древние слова. Глаз дёргается.
Все работники лечебницы стоят, как на похоронах, только никто не уверен — чьих.
Внезапно:
— "Пусть смерть найдёт путь обратно!" — восклицает профессор.
Ветер взвывает. Огни гаснут. Падает сова.
Кощей — застывает. Харитон — хрипит. Что-то — вылетает. Прямо из груди.
Пахнет пеплом, железом и сгоревшей судьбой. Все бросаются. Но… уже поздно.
Кощей — безжизненен.Харитона — нет. Просто нет. Ни тела, ни звука, ни следа.
И только на траве — чей-то крик. Тонкий. Детский. Живой.
На месте Харитона… стоит мальчик.
На вид — лет шесть. В глазах — тоска Харитона и ехидство Кощея. Одет в белую рубашку, как из другого века. Он осматривает всех. Поднимает палец. Говорит:
— А ты, доктор, врёшь пациентам. Особенно когда про кашель.
Доктор чуть не теряет сознание. Он ТАКОЕ говорил… только Харитону.
Штопка шепчет:
— Это… он?
— Или тот?
— Или оба?.. В одном?
Мальчика ведут в лечебницу. Он идёт спокойно. Смотрит на портреты. Останавливается у портрета Гиппократа. Говорит:
— Он тоже не умер. Просто притворился.
Доктор в шоке. Профессор — сражён.
— Я… не рассчитывал на это. Но такое уже было. Один раз. В Сибири. Вышел дух и поселился в ребёнке. Только тогда… это был медведь. И ребёнок ел уголь. Целиком.
Утро.
Мальчик просыпается, пьёт чай и шепчет Штопке:
— Смерть — это не конец. Это… как старое пальто. Просто кому-то пора, а кому-то ещё впору.
Доктор делает запись:
"Обряд завершён. Кощей ушёл. Харитон… исчез. Появился мальчик.
Психика в норме. Но знает слишком много. Наблюдать.
Подозреваю: в нём — кто-то. Или что-то. Или всё сразу."
Вывод:
Если отдаёшь смерть, она может вернуться. В новой упаковке. С ногами, глазами и знанием всех твоих диагнозов. А что теперь делать — разберёмся. Если доживём до следующей главы.
На третий день после обряда мальчик начал рисовать.
Не красками. Не углём. Берестой.
Он выбирал тонкие пластины, вырезал их ножичком, который никто ему не давал (но он был), и нацарапывал странные узоры.
На первый взгляд — каракули.
На второй — ещё хуже.
На третий — Аграфена поняла: это схемы. Только не местности — людей.
— Вот, — сказал он однажды, протянув доктору. — Это ты.
Доктор посмотрел.
В центре — сердце, из которого выходили тонкие линии. Одна шла к чашке. Вторая — к хряку. Третья — к окну, где он иногда стоял. А по краям — пустота. В форме вопросов.
— А это? — спросил доктор.
— То, что ты забыл.
— А это?
— То, что ты спрятал.
На другой бересте — лабиринт. В нём имя Штопки. В углу — веник. А рядом надпись: “Не всё выметено.”
Марта спросила:
— А где моя душа?
Мальчик дал ей кусочек с кружками.
Каждая — с точкой внутри.
— Ты слышишь больше, чем надо. А хочешь меньше. Это опасно.
— А можно стереть?
— Нет. Но можно закрыть дверцу. Только не ту.
Он рисовал не каждый день.
Но когда рисовал — замирали даже тараканы.
Потому что береста начинала пахнуть.
Сном. Чаем. И сожалением.
Доктор попытался их спрятать.
Но мальчик только пожал плечами:
— Это не память. Это… напоминание. Чтобы вы не спали слишком спокойно.
Неделя после обряда.
На поверхности — тишина.
А на деле — звенит напряжение. Как чайник, забытый на плите, но с заглушенным свистком.
Мальчик — тот самый.
Ходит по лечебнице.
Не шалит. Не балуется.
Просто смотрит на всех. Иногда записывает что-то на бересте.
На вопрос Аграфены — мол, зачем, он ответил:
— Надо. Я теперь все. И никто. Пока не началось.
— А что начнётся?
— А как вы думаете? — и ушёл, оставив после себя запах полыни и нервную тишину.
Первой пострадала Штопка.
Снится ей: варит отвар от облысения, а в него падает чей-то волос.
Не свой. И даже не человеческий.
— Похоже на лосиный, — говорит во сне хряк, попивая чай с мёдом.
Отвар начинает петь. Арию из неизвестной оперы. Штопка просыпается в крике:
— Не пей, лысина будет умной!
Утром она сожгла половину своих трав.
— Если они начнут разговаривать — я не отвечаю.
Батюшке снился храм.
Там — ремонт. Лестница из грибов.
На алтаре — мальчик, листающий молитвенник задом наперёд.
— Что вы тут читаете? — спрашивает батюшка.
— Себя. — отвечает мальчик, перелистывая страницу с грехами.
На утро батюшка тихо собрал вещи.
— Я в отпуск.
— На север?
— На полюс. Чем дальше от этой латыни на ножках — тем лучше.
Местный кузнец во сне забивал подкову — а она шептала:
— Ты не любишь свою печень. А зря.
Проснулся. Выпил сок. Продал кузню. Уехал.
Архибальд видел сон, в котором мальчик проверял его отчёты.
— Много букв. Мало смысла. Исправь.
Он проснулся, переписал жалобу на самого себя и отправил в губернию.
Себя же и оштрафовал. На мешок картошки.
Доктору снов не снилось.
И это беспокоило больше всего.
Пока мальчик не пришёл сам. В реальности. Сел.
Сказал:
— Вы теперь… мои глаза. И уши. И аптекарь, если понадобится.
— Что ты такое?
— Ответ. Но вы пока не знаете — на что.
На стене, где он сидел, осталась пятнышко.
В форме… диагнозной карты.
Доктор повесил на это место бересту с надписью: «Не забыть».
Аграфена подвела итог:
— Он как сундук. Если подойти с вопросом — что-то да вытащит.
Но не факт, что тебе это надо.
Вывод:
Иногда после смерти появляется ребёнок.
Иногда ребёнок ходит, молчит и записывает твои тайны на бересте.
А иногда всё это — просто реакция на стресс, недосып и духовную перегрузку.
Но всё равно — лучше вести себя прилично. Вдруг он пишет продолжение.