В зале царила торжественная тишина. Хрустальные люстры медленно покачивались под легким сквозняком, как будто подыгрывая незаметному ритму важного дня. Стены, украшенные портретами великих врачей, казались немыми свидетелями очередного праздника, который должен был остаться в памяти не только фотографиями и речами, но и тем самым едва уловимым ощущением человеческого тепла. В центре внимания — пожилой человек с прямой осанкой и усталым, но живым взглядом обутый в кроссовки кроксы. Научный светила, мэтр, человек, имя которого давно стало символом медицины, олицетворением целой эпохи. Он не любил шума вокруг себя. Но сегодняшний день был особенным, юбилейным, и потому неизбежным. Поздравления сменялись друг за другом: сначала руководители институтов, затем ученики, потом бывшие пациенты. Цветы. Папки с поздравительными адресами. И бесконечные речи, в которых повторялись одни и те же слова — благодарность, уважение, восхищение. И принимал всё это с вежливым спокойствием, словно находясь внутри стеклянного колпака: всё происходило вокруг, но не с ним. Только одинокий огонёк в глазах выдавал то, что всё это трогает его глубже, чем он готов признать.
Когда торжественная часть подходила к концу, на сцену поднялись несколько молодых людей — неуверенные, немного взволнованные, но с отчётливым желанием сделать что-то искреннее, настоящее. Они выкатили на середину зала большое мольбертовое полотно, скрытое тканью. Суетливо расправили покрывало и одним уверенным движением сдёрнули его, обнажая изображение. На холсте был огромный человеческий глаз. Внутри радужки — портрет самого юбиляра. Точная передача черт лица, добрая ирония во взгляде, тонкая линия бровей, которая всегда немного приподнималась, когда он задумчиво вглядывался в рентгеновские снимки или старые рукописи. Работа была не столько профессиональной, сколько душевной — в ней чувствовалось уважение, любовь и шутливая нежность. Пауза повисла в воздухе. Пожилой человек подошёл ближе, слегка наклонился, прищурился, словно хотел рассмотреть себя не только снаружи, но и изнутри. Через глаз. Через символ. Через этот абсурдно-гениальный жест. Лицо, которому тысячи людей доверяли самое ценное — зрение, — расплылось в едва заметной, но по-настоящему тёплой улыбке. И в этот момент стало ясно, что подарок не просто удался, а попал в самую точку. А потом он сказал. Одну фразу. Просто, ясно и с тем самым характерным оттенком юмора, за который его уважали не меньше, чем за гениальность. В зале сначала повисла мёртвая тишина, а затем — взрыв хохота. Чистого, искреннего, объединившего абсолютно всех. Это был тот редкий момент, когда смех стал выражением благодарности, облегчения и любви. После этого официальная часть как будто растворилась. Люди переглядывались, перешептывались, вспоминая его прежние остроты, истории из ординаторских, тихие наблюдения, которыми он делился на лекциях между строчек. Мир науки редко позволял себе такую роскошь, как смех, но в этот день даже самые суровые из академиков позволили себе немного человеческой слабости. Он стоял у края сцены, касаясь взглядом каждой детали подарка. За спиной шумела толпа, звучали фамилии, звания, пожелания новых открытий и долгих лет. Но его внимание было приковано только к одному — к глазу, в котором он сам. Как в отражении. Как в благодарной памяти тех, кто пришёл. Как в зрачке, смотрящем не наружу, а внутрь.
Праздничный вечер длился до позднего времени. В воздухе витали запахи коньяка и пионов, за столами велись споры о судьбе офтальмологии и о молодом поколении. А он ушёл, как всегда, почти незаметно. Вышел в прохладный вечерний воздух, постоял, вдыхая тишину, и пошёл медленно вдоль ограды института. Проходя мимо окна учебной аудитории, где ещё горел свет, он замедлил шаг. Там кто-то рисовал на доске. Или стирал. Или писал формулы. А может, просто ждал вдохновения. Он смотрел на этот свет, как смотрят на старую фотографию — с лёгкой грустью, с благодарностью и с пониманием, что самое главное уже случилось.
На следующий день полотно повесили в фойе кафедры. И теперь каждый, кто проходил мимо, невольно задерживался у глаза. Кто-то улыбался, кто-то недоумевал, кто-то смеялся. Но все — запоминали. А фраза, произнесённая в тот вечер, передавалась от старшего курса к младшему, от преподавателя к ассистенту, обрастала легендами, теряла детали, но сохраняла суть — ту самую, которая делает науку не только точной, но и человечной.