Слева от дороги тутовые деревья, люди часто приходят сюда в начале лета собирать шелковицу. Сбор шелковицы – это не просто действие, а ритуал – повод собрать весь род, уникальный ритуал разделения ответственности, где каждый важен – шаль становится крепче, если держать её вместе.
Слева от дороги – заброшенная ферма, деревянные хижины, которые, вероятно, были заселены в прежние времена. Я почти ничего не знаю о Советском Союзе, но, видя эти места и каждый раз, когда я проходила мимо, люди рассказывали мне столько счастливых воспоминаний…
Сколько фиалок мы собвали на этих узких тропинках, пап! Упрямство мушкапатцев проявлялось зимой, когда машины вязли в грязи и снегу, и когда невозможно было разъехаться, кому-то из водителей приходилось уступать дорогу.
Мы дошли до родника, возле которого у дедо был свой сад, до маленькой синей калитки, по ту сторону которой для меня всегда был волшебный мир.
Много лет спустя, когда дедо уже не было, я осмелилась открыть эту калитку… волшебство исчезло… ничего необычного, только большая яма в земле, наверное, поэтому он нас и не пускал, думая, что мы упадём.
Отсюда я даже мысленно ускоряю шаг, пап, мне хочется бежать во весь опор в деревню. Я поднимаюсь на последний поворот, проходя мимо дома тети Амест, где большое дерево кажется уже не таким уж большим, но звание «священного» навсегда за ним. На ветвях висят напоминающие о ритуале жертвоприношения реликвии, а возле корня видны следы воска.
Вот я и добралась до нашего другого сада, Сали арта. Я до сих пор не знаю этимологию этого названия, но драгоценные воспоминания от этого только крепнут. Все наши счастливые летние дни проходили здесь. Помню, как дедушка приносил фрукты в карманах: летние груши, яблоки, спелые ягоды кизила, не известно откуда пучки дикой земляники… Я очень скучаю по дедушке в саду, потому что для меня он всегда здесь.
Пап, я поднимаюсь мимо дома тети Заро, где трансформатор, подающий электричество, годами издает один и тот же звук. Этот звук для меня тоже один из важных признаков деревни.
Я добралась до тонира, где женщины весело пекут хлеб, шутят и смеются, угощая прохожих. Аромат свежеиспеченного хлеба поднимается к небу вместе с пламенем огня. В тонире всегда слышен смех и стук хлеба о раскаленный камень. Я иду вперёд по улице, где провела детство под большим ореховым деревом. Смотрю на дом, где мы жили, и лента воспоминаний пробуждает в памяти кадры счастливого, невероятно счастливого детства. Я поднимаюсь к центру деревни, где всегда сидели мужчины и находился единственный в то время магазин на всю деревню.
Пап, боюсь представить себе, во что превратили наше село, ведь можно представить себе любое место в Арцахе пустым, но я не могу представить Мушкапат опустевшим.
Несколько дней назад я сел в такси. За рулем был сын соседа нашего деда, Рафена. Не знаю, было ли ему так же странно встретить нас в Ереване, потому что в тот момент я вспомнила, как его мать звала сыновей по одному…
Так необычно встречать людей в местах, которые не имеют к ним никакого отношения.
Я прохожу мимо церкви, которая, вероятно, сейчас охвачена огнем, потому что наши соседи делают всё возможное, чтобы стереть оттуда наши вековые следы.
Мы доходим до дороги, ведущей к школе и кладбищу. Это «совмещение» всегда было странным. Я никогда не училась в этой школе, но если бы ты знал, сколько выпускников этой школы лежат сейчас в сырой земле…
Я ускоряю шаг и дохожу до больших чёрных ворот, по ту сторону которых лежат наши самые дорогие люди, обращённые в прах. Четыре дорогих мне надгробия. Каждый раз я говорила Тоне бабо, чтобы она присмтривала за тобой, пап. Я мысленно вырываю акации, которые, должно быть, поднялись выше надгробнгого камня, собираю засохшие цветы и обнимаю надгробие, ракаленное от солнца.
Нет способа быть ближе к тебе, пап…
Я сижу перед твоим надгробием, разглядываю твои драгоценные черты, нахожу сходство со мной, вспоминаю розовые очки, о которых ты мне часто напоминал. Теперь эти очки, сквозь которые я смотрела на мир, по твоим словам, исчезли, теперь больше серости, проблемы реальны, бездны мучительны, тоска безгранична…
Сегодня шестой год, как тебя нет, и второй год, как мы не можем тебя навестить. Может быть, ты счастливее, что стал прахом в собственной земле… прости меня, пап.
Мариам Саргсян
Источник публикации: https://step1.am/ru/2025/08/02/31317/