Старый вокзал, на отшибе времён, где поезда больше не ходят, но всё ещё дышит железо и пахнет каменным углём, был укрыт густым туманом и вековой тишиной. Тусклый свет старинного фонаря рассеивал ночь, не побеждая её, но очерчивая границы присутствия. Паутина между чугунных арок ловила не мух, а мысли, неуловимые, как дыхание осени. На скамье из красного дерева, прогнившей от дождей и молчания, сидели Хреномот и Достоевский, и казалось, весь этот забытый мир ждёт их слов, как путник последнего объявления в зале ожидания.
— Внимание, — сказал Хреномот, медленно обводя лапой покрытый инеем подлокотник, — в трактовке научной книги есть нечто большее, чем просто фиксация на предмете. Это способность психики задавать фокус мышления, контролировать течение внутренней энергии, выстраивать сознание как волевую оптику. Если угодно, внимание, это внутренний световой луч, которым человек прочёрчивает реальность, вырезая в хаосе смысл. Согласны ли вы с таким пониманием?
— Как вы точно говорите, — ответил Достоевский, не отрывая взгляда от далёкой, тусклой лампы на платформе, — как будто ваша душа когда-то дышала с ней одним дыханием. Вы говорите: «фокус», а я слышу: «молитва». Ведь разве не есть внимание — то внутреннее сосредоточение, которым человек смотрит не глазами, а существом своим, смотрит так, что всё сущее отзывается в нём? Я скажу вам, что нет преступления страшнее, чем неумение сосредоточиться. Отсутствие внимания, увы, это уже первый удар топора по собственной душе.
— Именно поэтому, — ответил Хреномот, — книга говорит о внимании как о системном процессе, а не даре. В ней приводится хорошая мысль: внимание, это активность, которую можно выстроить, тренировать, синхронизировать с другими компонентами психики. Большинство страдает не от глупости, а от рассеянности. Внимание, это точка сборки, потерял её и человек рассыпается.
— Но разве можно научить тому, что рождается из боли? — задумчиво произнёс Достоевский. — Разве внимание не возникает из необходимости видеть глубже, чем позволяет простой внешний взгляд? Когда Раскольников стоял у постели умирающей Сони, он не просто смотрел — он внимал. Внимание, как я чувствую его, рождается в миг, когда душа замирает и мир перестаёт быть равнодушным. Вы учите вниманию, как системе, а я боюсь, что без страдания и настоящих чувств оно будет лишь навыком, а не прозрением.
— Мы не исключаем чувства, — мягко возразил Хреномот, — но предлагаем иной путь: не страдай, чтобы увидеть, а учись видеть, чтобы не страдать. Ведь внимание может быть пробуждено не только болью, но и интересом, волей, любовью к истине. В книге сказано: формируя устойчивость к отвлекающим раздражителям, человек создает и способность к созиданию, он уже не уязвим перед информационным шумом, он сам выбирает, на что смотреть и как. В этом и заключается сила.
— Да, — кивнул Достоевский медленно, как будто соглашаясь со временем, — быть может, вы правы. Мир не должен быть непрерывной пыткой, чтобы человек научился внимать. Возможно, вы правы в своей надежде: внимание как акт любви к бытию, а не только ответ на боль. И всё же, мой друг, никогда не забывайте, что иногда именно тот, кто был отвергнут и одинок, смотрит пристальнее всех.
— И потому мы пишем книги, — сказал Хреномот, — чтобы дать тому, кто забыт – нужный инструмент, тому, кто страдает – опору, а тому, кто любит, – ясность.
— Тогда мы служим одному делу, — произнёс Достоевский, и его голос стал почти светом, — вы, через науку, я через чувства, но оба мы делаем во имя того, чтобы человек наконец научился смотреть.
И где-то, в глубине ржавой колонны, ударили старинные часы, но они не звали к поезду, они призывали к вниманию.