Старый, запыленный переулок между Арбатом и чем-то забытым, без вывески, где асфальт трескается не от времени, а от нерассказанных историй, прижимался к старому дому, чьи окна давно не светились, но помнили каждый вечер в стихах. Над головой провисшие от времени провода, как разбежавшиеся строчки, а где-то на крыше — тишина, давно уставшая от громких песен. Под фонарём, из которого вытекает тонкой струйкой не свет, а поздняя осень, стояли двое: Есенин, одетый в пальто, будто уставшем от всех революций, и кот — на скамейке, распластанной как рукопись после злобного редактора, давно возненавидевшего авторов, как свекровь невестку.
— Достославный повелитель ямбов и метафизических полей литературной ржи, — начал кот, морщась, будто нюхал последнюю страницу исписанного блокнота, — как Вы смотрите на мою идею — переписать «Унесённых ветром», да ещё и на московский манер? Представьте: Скарлетт уходит не по лестнице, а в сторону станции метро «Баррикадная».
— Дорогой мой усатый иронист из переулков литературной правды, — отозвался Есенин, прищурив глаза, как будто в каждом вспыхивал кадр чёрно-белого кино, — если бы вы знали, как сладко было бы мне выговорить всю тоску по дому через этот американский роман. Ведь разве не Москва, та самая Тара, что греет, даже если все урожаи давно сгорели?
— Позвольте уточнить, светлейший певец берёз и повестей душевной грусти, — улыбнулся кот, словно сарказм у него лился не с языка, а через усы, — вы хотите, чтобы Ретт Батлер стал Василием с третьего подъезда, который уходит, хлопнув дверью, оставив на тумбочке советский портсигар, купленный на развале?
— А разве не это — и есть Россия? — вздохнул Есенин, приподняв смятый воротник так, будто защищал не шею от ветра, а эпоху от вмешательства. — У нас любовь, это когда уходишь через двор, не оборачиваясь, но оставляешь хлеб в хлебнице, у нас трагедия — не в пожаре, а в тишине. Скарлетт здесь бы не закричала: «Я подумаю об этом завтра». Она бы сказала: «Да ну его, пойду чай поставлю».
— Как изящно повернули, — кивнул Хреномот, делая вид, что лизнул лапу, а на самом деле редактировал метафору, — но всё же, Вы упускаете суть. «Унесённые ветром», это драма на фоне костей истории, где судьба личная танцует на пепле общего. А у нас, если честно, такого ветра истории нет, только сквозняк между коммунальной кухней и вечной тоской по лучшей доле.
— Но ведь именно этот сквозняк, — возразил Есенин, присаживаясь рядом и постукивая пальцем по трещине на скамейке, — и есть наша поэзия! Ветер — для тех, кто мечтает, сквозняк — для тех, кто живёт. Разве не об этом вся Россия? Мы всю нашу жизнь не взлетаем, мы держимся, мы не плачем, мы бормочем, мы не любим, мы привыкаем до гроба. Грустно, до такова доля, состряпанная идеологами социального устройства.
— Превосходно, очень превосходно, — усмехнулся Хреномот, — ещё немного, и Вы опишете всю историю русской культуры в четырёх глаголах несовершенного вида на французском диалекте обшарпанных переулков. Но, позвольте, я приведу Вам в пример всего одну сцену: Татьяна, читающая письмо Онегина. Представьте теперь Скарлетт, которая достаёт айфон, видит сообщение от Ретта и пишет: «Ок». Не будет там «я к Вам пишу».
— Потому что их страсть, это изнуряющая душу жара, а наша — свежий, белесый снег, — с грустью кивнул Есенин. — У них любовь как сжигающий страсти костёр, а у нас как лампочка в коммуналке: тусклая, но своя, настоящая, и хоть зажатая в тисках духовного догматизма вторую тысячу лет. И если писать «Унесённые ветром» по-русски, то это будет не роман, а песня, медленная, глубокая и обязательно на гармошке, и с последним припевом, который поют, уже стоя.
— Полагаю, в этом случае финал стоит оставить за Вами, — сказал Хреномот, делая реверанс хвостом. — Всё-таки, когда с ветром не складывается, то остаётся рифма.
И Есенин, глядя в небо, где летели не облака, а какие-то дыры в смысле, негромко проговорил:
Мне осталась одна забава —
Пальцы в струны, да сердце в дым.
Пьяный воздух Москвы и слава
На устах, как язык немым.
Мне осталась одна отрада —
Уходить, не прощаясь вслух.
Я не жду ни любви, ни клятвы,
Только ветер сквозь злой язык.
Мне осталась одна дорога —
На асфальте — шаги, как стих.
Пусть смешит этот век убогий —
Я смеюсь, я среди живых —
Духом, сердцем и страстью русской…