"Церемония пепла и надежды — когда река уносит последние молитвы, но венок в твоих руках всё ещё пахнет жизнью."
“Последний венок для Филоса”
Следуя указаниям из книги, я использовала засохшие растения как удобрение – и вот, наконец, безымянный голубой цветок подаёт признаки жизни. С вчерашнего дня он стал выше, а его листья раскрылись, обретя здоровый блеск.
Дни летят незаметно. И вот наступает время Церемонии Паломничества. За городскими стенами, вдоль реки, раскинулось более сотни шатров. Тысячи ревенантов собрались здесь, чтобы стать свидетелями этого события. После молитв в монастыре паломники спускаются по склону, неся в руках благословенные Люменоцветы. Их шествие растягивается в длинную цепь, а зажжённые светильники в их руках образуют вторую реку — из огня и надежды. Она течёт сквозь тёмный лес, через болота, туда, где, как они верят, находится Древо Жизни. Настала 36-я лунная ночь.
Меланхоличный ревенант:
— Почему я чувствую и радость, и печаль? Почему глаза мои полны слёз?
Весёлый ревенант:
— Мы веруем.
Меланхоличный ревенант:
— Но вера хрупка. Она как цветок. Или яйцо. Одно неосторожное движение — и она разобьётся.
Весёлый ревенант:
— Что такое яйцо? Я уже не помню. Но это неважно. Мы возвращаемся в Филос!
Лунный свет серебрится на заснеженном горном хребте, окутывая его таинственным сиянием, а лёгкий ветерок, словно невидимый танцор, играет с краями их ослепительных одеяний, заставляя ткань переливаться.
Живой ревенант:
— Избранная почтила Церемонию своим присутствием! …Однако, миледи, позвольте спросить — зачем вы привели с собой Безумного Короля? Неужели хотите укротить бурю в его душе? Или, быть может, надеетесь, что его можно спасти?
Я оказалась не в курсе новых слухов, распространившихся по городу, поэтому ответила смущённой улыбкой, понизив голос.
Эссельт:
— Будьте спокойны, благодаря долгим дням моего наставничества и очищению души, он отказался от своей прежней жизни.
Молодой ревенант смотрит на меня с изумлением и восхищением. Я осторожно дёргаю Ксавье за рукав. Он бросает на меня взгляд, но решает не разоблачать мою ложь.
Живой ревенант:
— Это чудесно! Да пребудет Филос под божественным взором вечности!
Эссельт:
(Почему ревенанты всегда говорят такие странные слова...)
Готовая отправиться в путь, я дёргаю Ксавье за рукав, и в этот миг — вопреки привычной сдержанности — он нарушает молчание.
Ксавье:
— А если основа вашей вечности требует жертв?
Живой ревенант:
— Нелепость! Филос — сама вечность, текущая в наших жилах рекой света. Наши души — неугасимые звёзды в этом потоке. Да, иным суждено погаснуть раньше — но разве падающая звезда не освещает путь остальным? Как иначе мы устоим перед бездной времени? Как откроем тайны вселенной, если дрогнем перед необходимостью жертвы? В каждом угасшем светиле — будущее наших открытий, в каждой утрате — шаг к вечности.
Ксавье:
— Вы говорите, что Филос — сама вечность... но тогда почему его дыхание не согрело вас, когда смерть протянула к вам свои пальцы? Почему вы все умерли?
Живой ревенант:
— Т-ты!..
Не найдя, что возразить, и дрогнув перед лезвием его меча, юная ревенантка в ярости топнула ногой — и исчезла во тьме, словно дым, уносимый ветром.
А вокруг, в глубине шатров, выстроившихся вдоль реки, застыли статуи королей Филоса — грубые, расплывчатые силуэты, будто вылепленные руками, забывшими форму. Их черты стерлись, как воспоминания, оставшиеся на краю сознания. Свидетели Церемонии молча наблюдают за этими тенями прошлого... Видимо, даже память бессмертных не в силах удержать облик ушедших эпох.
Я подхожу к маленькой деревянной фигурке, затерявшейся в самом дальнем углу. Странно – в её груди торчит кол, будто чья-то рука пыталась пронзить не просто дерево, а саму память, что должна была здесь жить...
Эссельт:
— А эта удивительно похожа! Правда, выражение лица слишком свирепое. Хм… Здесь написано, что это «Последний король Филоса. Виновник гибели королевства».
В груди шевельнулось что-то необъяснимое — то ли тревога, то ли смутное воспоминание. Мои пальцы сами сжимают торчащий кол, и с лёгким скрипом он поддаётся, будто не желая отпускать свою жертву. Освобождённая фигурка, теперь стоит на самом почётном месте — у подножия статуи.
Но едва я делаю несколько шагов, как меня окружают новые ревенанты. Их руки протягивают мне цветы. Я пытаюсь отказаться, отшатываюсь... но в конце концов принимаю каждый дар. Эти подношения жгут ладони, будто несут в себе последние искры их забытых жизней.
Ксавье:
— Ты вообще сможешь унести все эти цветы?
Он хмурится, но всё же забирает у меня тяжёлые охапки. Тем временем, всё больше ревенантов собирается у реки. Их пение становится таким громким, что почти заглушает все остальные звуки. Боясь потерять меня в толпе, он освобождает одну руку, чтобы держать меня за пальцы, пока мы медленно пробираемся сквозь людское море.
Он хмурится, но всё же забирает у меня тяжёлые охапки цветов — будто берёт на себя не просто их вес, а всю ту невысказанную тоску, что с ними связана. А вокруг... вокруг ревенанты смыкаются у реки плотным кольцом. Их голоса, сплетаясь в единый хор, нарастают, как прилив, пока не затопляют собой всё: шепот ветра, плеск воды, даже биение моего сердца.
И тогда — осторожно, будто боясь потерять меня, его пальцы находят мои. Мы движемся сквозь толпу медленно, словно пробираемся сквозь густой лес. Его ладонь тёплая и твёрдая, якорь в этом бушующем море голосов.
Эссельт:
— Последний король Филоса, виновник гибели королевства… Тот самый любимый правитель, которого в итоге возненавидели все — это ведь ты, да?
Мы провели вместе достаточно времени, его личность больше не секрет для меня.
Эссельт:
— Но мне куда интереснее история первой королевы... Мне хочется знать — что же она совершила? Должна же быть причина, почему все так старательно избегают говорить о её судьбе.
Ксавье:
— Как думаешь, что с ней случилось?
Он посмотрел на меня и между нами внезапно стало тихо, будто он выключил все звуки вокруг. Подумав я ответила.
Эссельт:
— Истории о спасении и жертве — все они похожи, как отражения в череде зеркал. Кто-то остаётся лежать на поле боя, кто-то уходит в легенды. Одни имена повторяют, как молитву, другие стирают, как ошибку на пергаменте… Думаю, её забыли не из-за злого умысла. Просто она не оставила после себя ни побед, ни поражений — лишь тихий шёпот, затерявшийся в коридорах времени.
Мимо нас, словно весенний ручей, протекли паломники. Их голоса, сливаясь в гимны о светлой тоске, витали в воздухе, как осенние листья. Ксавье задержал взгляд на удаляющейся к реке процессии, и неожиданно произнес:
Ксавье:
— Вначале её статуи украшали каждую улицу. Одни шептали, что она сбилась с пути, другие молились на неё, как на икону. Они верили, что именно она — та самая Избранная, что приведёт Филос к возрождению. Что именно она - живой ключ, способный повернуть замок в вратах истинного бессмертия...
Эссельт:
— И что же произошло?
Ксавье:
— Ты спрашиваешь, чем всё закончилось? Она... просто исчезла. Как утренний туман под первыми лучами солнца. Никто так и не узнал куда. Первые сто лет люди шептались, что их предала. Вторые сто — постепенно забывали. А когда прошло третье столетие... её портреты обратили в пепел, а статуи разбили на куски. Те самые камни теперь лежат под ногами у дворца — холодные, безликие, как и сама память о ней. Новый король восстановил порядок. Но судьбу планеты это не изменило.
Его тон был ровным, почти бесстрастным — и всё же в нём чувствовалось что-то острое, как лезвие.
Ксавье:
— Её жертва стала всего лишь песчинкой в часах вечности.
Эссельт:
— Ты намекаешь, что мне не стоит из-за сострадания становиться новой Избранной? Хотя я и не собираюсь. Спасать кого-то — не в моих планах.
Ксавье смотрел на меня тем неподвижным, густым взглядом. Казалось, он не просто слушал — он взвешивал каждое моё слово на невидимых весах, оценивая не только смысл, но и тот груз, что за ним скрывался.
Эссельт:
— Что? Считаешь меня эгоисткой? Они уже мертвы. Да если бы кто-то и мог всё изменить — это точно не я.
Ксавье:
— Ты была обречена на провал как Избранная с той самой секунды, когда проявила к ним каплю жалости.
Эссельт:
— Почему у меня ощущение, что ты в меня вообще не веришь...
Пока мы говорили, из полумрака вынырнули знакомые силуэты — маленькие ревенанты, узнавшие меня. Они торопливо подбежали, сжимая в ладонях охапки только что сорванных Люменоцветов, их лепестки ещё дрожат от недавнего движения. «Помоги сплести венки!» — их голоса слились в один тонкий, настойчивый звон. Ксавье лишь многозначительно поднял бровь — всё его выражение лица ясно говорит: "я так и знал".
Я подавила вздох и мягко, но твёрдо отстранила их тянущиеся руки.
Эссельт:
— По одному венку. Встаньте в очередь.
Когда я подняла взгляд, Ксавье уже растворялся в сумерках, шаг за шагом уходя от яркого круга церемонии. Его силуэт становился всё менее чётким, пока совсем не слился с наступающей ночью, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха, будто нехотя расстающегося с ним.
“Тени у кромки воды”
Паромщик и Безумный Король замерли у самой кромки воды — два безмолвных силуэта на фоне танцующих огней. Ревенанты, чьи голоса ещё недавно звенели в ночи, теперь растворяются в поднимающемся тумане.
Паромщик:
— Ты держишь её рядом… Боишься, что она тебя узнает? Или для тебя страшнее другое — что она посмотрит... и не найдёт в тебе ничего знакомого?
Ксавье:
— Она не вспомнит.
Паромщик:
— До Апокалипсиса остались считанные дни. После этой Церемонии река Филоса выйдет из берегов — и тогда ничто не остановит её вод, пока они не достигнут самого Древа Жизни. Ты действительно хочешь увидеть это своими глазами?
Ксавье:
— Если им удастся вернуться, перед ними предстанет совсем иной Филос — не тот, что хранится в их легендах.
Когда гимн достиг высшей ноты, пронзая тишину, лодка с паломниками застыла в самом сердце реки. Вода вокруг будто замерла, отражая звёзды неподвижными бликами. В этом внезапном безмолвии, где даже ветер не смеет шелохнуться, он медленно повернулся к старику за своей спиной.
Ксавье:
— Разве не стало тише на этих берегах, когда некого стало перевозить? Река наконец обрела покой...
Паромщик:
— Для живых — возможно. Но для нас, цеплявшихся за каждый вздох до последнего мгновения, это заточение хуже смерти. Мы застряли между мирами, как эти лодки у берега.
Ксавье:
— Разве не справедливо, что грешники искупают вину? Каждый из них когда-то оставил за собой шлейф безвинных жертв.
Паромщик внезапно замирает, словно превратившись в одну из тех статуй, что стоят вдоль берега.
Паромщик:
— А она? Что будешь делать, когда она не сможет идти дальше?
Ксавье смотрит вдаль. Его рука непроизвольно сжимается в кулак, но через мгновение он расслабляет пальцы, будто отпуская невысказанную мысль.
Паромщик:
— Наконец-то в этом мире появилось нечто, что не укладывается в твои расчёты.
Ксавье:
— Время — лучший союзник тех, кто умеет ждать. Когда этот момент настанет… я буду готов.
Паромщик задерживает взгляд на Ксавье на мгновение дольше обычного — в его глазах мелькает тень чего-то, что могло бы быть пониманием, или, возможно, жалостью. Затем он медленно отворачивается к реке, его плечи слегка опускаются под невидимой тяжестью.
Паромщик:
— Разве не шесть плат за переправу ты мне должен, мальчишка?
Ксавье:
— Память тебя подводит, старик. Семь.
Паромщик:
— Хм. Прошли века, а кроме неё я не видел никого, кто платил бы за тебя. Ладно, садись. Куда направляемся? В этот раз я не возьму с тебя плату.
Его сапоги мягко вязнут во мху, пропитанном ночной росой — каждый шаг оставляет тёмный след, будто невидимые чернила на пергаменте земли. Он движется к мелькающим огням, где голоса сплетаются в странную мелодию, напоминающую то ли молитву, то ли предсмертный стон.
Ксавье:
— Никуда я не направляюсь. Просто жду...одного единственного человека.
“Цветы на краю бездны”
Ревенанты шепчут, что нынешняя величественная церемония — лишь отголосок древнего ритуала. В те времена королевская семья провожала так рыцарей на войну: каждый воин получал цветок, вплетённый в доспехи… Интересно, был ли хоть один человек, кто поднёс цветок Ксавье? Потирая уставшие запястья, я заканчиваю плести последний венок. Он — для него.
Ревенант-резчик:
— О-он был ужасен! Когда он проходил мимо моего шатра и заметил резные фигурки... Вдруг остановился. В его взгляде не было гнева — только холодная, бездонная пустота, словно в глубине его зрачков таилась сама вечность. Он приказал мне сделать одну для него.
Эти слова заставляют меня насторожиться. Я приблизилась к шатру резчика.
Эссельт:
— Что он велел тебе вырезать?
Ревенант-резчик:
— Маленькую деревянную фигурку Избранной. То есть вас, миледи.
Эссельт:
— Что?
Ревенанты:
— Он заплатил за работу? Лишь отдал камень от своей пуговицы... Что, хвастался богатством? Что это было — насмешка? Демонстрация того, что даже его пустяки ценнее моего труда? Не обманывайтесь его покорностью! Ночью, когда все отворотятся, он будет шептать проклятия, сжимая ту фигурку...
Эссельт:
— Не кажется ли тебе, что ты слишком драматизируешь?
В груди шевельнулось странное, беспокойное чувство, будто крылья ночной бабочки бьются о ребра. Я оглядываюсь — его нигде нет, только лунный свет, скользящий по пустым шатрам. А из леса, где шумят древние деревья, доносятся песни — то ли радостные, то ли скорбные, слившиеся с шелестом листьев. Паломники уже сидят в маленьких лодках. Они отталкиваются от берега, и течение подхватывает их, унося вниз по реке — туда, где вода сливается с ночью. Ревенанты снимают с запястий цветочные гирлянды и подбрасывают их вверх… Над рекой разливается дождь из света — каждый цветок вспыхивает, падая, будто крошечная звезда, подарившая миру последнее сияние перед тем, как исчезнуть навсегда.
Эссельт:
(Неужели он ушёл, оставив меня здесь?)
Эта сцена странным образом отзывается в глубине памяти — будто я уже видела нечто подобное, но в тысячу раз величественнее. Как будто за пеленой нынешнего ритуала проступают контуры иного празднества: огни были ярче, песни — пронзительнее, а река несла не лодки, а целые плавучие дворцы...
Эссельт:
(Что... со мной происходит?)
Внезапно острая боль, словно ледяной клинок, пронзает сердце. Гулкий стук в висках нарастает, сливаясь с бешеным ритмом пульса. Тяжесть, тёплая и липкая, растекается от груди к конечностям, будто чьи-то невидимые руки вытягивают из меня жизнь по капле.
Фрейлина:
— Ваше Величество. Ваше Величество? Завтра ваша коронация. С завтрашнего дня вы станете Королевой Филоса.
Я поднимаю глаза — и передо мной уже не мрачные берега Синдерсфелла, а ослепительный белоснежный дворец, купающийся в золотом сиянии.
Знакомый голос:
— Для твоей коронации он приказал наполнить цветами двадцать карет. Говорю по секрету — не выдавай меня. Нанятые им дети выстроились вдоль улиц. Они кричали и бросали цветы. Кто-то стоял у дороги, другие — на крышах… В итоге вся площадь превратилась в цветочное море. Ты видела это?
Эссельт:
(Это... мои воспоминания? Они обращаются ко мне?)
Порывистый ветер внезапно сорвался с речной глади, яростно трепал плащи и капюшоны ревенантов, заставляя их пригибаться к земле. Они плотнее сжимали ряды вокруг меня, будто ища защиты от разбушевавшейся стихии.
Ревенанты:
— Это Избранная! Миледи!
Они нервно переступают с ноги на ногу, постепенно сокращая дистанцию. Я делаю шаг назад, чувствуя, как за спиной смыкается живое кольцо из тел.
Эссельт:
— Как вы меня назвали?
Ревенанты:
— Избранная. Вы должны спасти нас, миледи.
Голоса обрушиваются на меня со всех сторон. В их широко раскрытых глазах пляшут безумные блики — тот самый лихорадочный фанатизм.
Ревенанты:
— Помните ли вы, каким был Филос?
Ревенант:
— Вы встречали паломников в Филосе. Нашли ли они счастье? Я слышал, что…
Эссельт:
(О чем они говорят? Что такое Филос? Паломники? Кто я...? Почему я ничего не помню?)
Мои воспоминания обратились в пепел — будто кто-то предал огню всю мою жизнь, страницу за страницей. Теперь мой разум — чистый, нетронутый пергамент, на котором ещё не выведено ни единой буквы.
Властный голос:
— Филос на грани гибели. Мы умоляем вас, Ваше Величество. Как правитель Филоса, вы должны спасти эту планету! Эфирное Ядро в вашем сердце может предотвратить разрушение...
Епископ:
— Избранная переутомилась во время Церемонии Паломничества. Оставьте ее.
Толпа расступилась. Подняв голову, я вижу перед собой старца в белых одеждах. Его улыбка — спокойная, всепонимающая — заставляет меня невольно отшатнуться.
Епископ:
— Уведите ее.
Когда он ушел, молодой послушник тут же бросился ко мне.
Юный послушник:
— Миледи, прошу вас, вернемся в монастырь. Погодите! Не уходите!
Я медленно опускаюсь на колени, и влажная луговая трава холодит кожу сквозь тонкую ткань одежд. Лунный свет струится по водной глади, превращая реку в ртутное зеркало. В нём — незнакомое лицо с чужими глазами, в которых плещется чуждая мне тоска. А в глубине, под рябью воды, шевелятся тени. Их слишком много. Они смотрят. И ждут...
Голоса:
— Приди. Стань одной из нас.
Из мерцающей глади реки внезапно вырываются десятки рук — бледные, почти прозрачные, но невероятно сильные.
Голоса:
— Стань... пищей... как и мы...
Мои мысли будто разрывались на части. Я медленно погружалась в бушующий водоворот.
Незнакомец:
— Почему ты здесь одна?
Из лесной чащи, сквозь плотную завесу тьмы, проступает белая фигура — будто лунный свет сам принял облик. Её сияние не режет глаза, а мягко обволакивает, как шёлковое покрывало. Когда она поднимает голову, моё тело цепенеет — только спустя долгие секунды я ощущаю слабую дрожь в горле, будто внутри пытается прорваться забытый крик.
Незнакомец:
— Почему ты просто смотришь на меня?
Эссельт:
— ...Ксавье?
Как только его имя сорвалось с моих губ — будто сломался невидимый замок — воспоминания хлынули в сознание бурным потоком. Они затопили меня, как весенний паводок: здесь наша давняя близость, переплетение судеб, обещания, что казались вечными...
Ксавье:
— Эссельт!
Толпа паломников растворилась, словно утренний туман под первыми лучами солнца. На опустевшей земле остались лишь рассыпанные Люменоцветы.
Ревенант-послушник:
— Ваше Преосвященство, мы сможем вернуться?
Епископ:
— Не тревожься. День, когда нас примет свет, уже близок.
Яростный вихрь вздыбил воды реки, поднимая волны, словно чудовищные черные стены. Темные тучи медленно затянули лунный свет, словно поглотив само небо. В наступающем тумане лодка с ревенантами попала в коварный водоворот — её закрутило, как осенний лист в буре. Судно и его пассажиры канули в глубину. Течение уже сомкнулось над ними, не оставив и следа. Им действительно не суждено было вернуться...
Вольный перевод мифа Xavier: When Tears Scatter | Fallen Crown | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 5.
Глава 8.
Глава 9.