На окраине древней Фригии, где вечер пахнет мёдом и тёплой пылью, в глухой деревушке, затерянной среди зелёных холмов, стоял скромный домик. Не храм, не дворец – просто дом, сколоченный из глины, дерева и любви. Крыша его была крыта липовыми ветками, а пол скрипел от старости и времени.
В этом доме жили двое: Филемон и Бавкида.
Они не знали, сколько им лет. Сначала считали весны, потом детей, внуков, потом – морщины друг у друга. А потом просто перестали. Ведь какой смысл считать, если каждый день начинается с того, что кто-то готовит кашу, а кто-то варит травяной отвар. Потом кто-то греет ладони у печки, а кто-то – у рук другого.
Бавкида иногда говорила:
— Не люблю осень. Всё умирает.
А Филемон отвечал:
— Зато всё уходит красиво. Мы тоже постараемся.
Они были бедны. Не жалкие, не оборванные – просто скромные. Их земля давала ровно столько, сколько нужно двум старикам, чтобы не быть голодными. Но дом их был полон: кошка, которая считала себя богиней, пёс, который считал себя стражем Олимпа, и птицы, что строили гнёзда под самой крышей.
Однажды, в тихий вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а лесная птичка исполнила свою последнюю песню, в деревню прибыли двое странников – это были сами боги Зевс и Гермес, решившие проверить гостеприимство фригийцев. Они и выглядели как обычные странники – пыльные, с посохами, с голосами, уставшими от молчания дорог. Никто не открыл им до этого двери, никто не предложил воды.
Но Бавкида, как только увидела их, сразу бросилась за кружками, а Филемон сдвинул табуретки к столу.
Старики были бедны, но щедры. Это вовсе не одно и то же – бедность и скупость, и Бавкида с Филемоном всю жизнь знали эту разницу.
Они накормили гостей тем, что было: ячменной лепёшкой, сыром, налили немного вина из старого кувшина.
Когда хлеб с сыром закончились, Бавкида с тревогой огляделась.
— У нас же есть гусь, — прошептала она Филемону.
— Единственный, — ответил он, глядя в окно. — Старый, как и мы.
— Тем более — пора. Не к столу же он готовится умереть. Пусть хоть пользы принесёт.
И она вышла из дома – осторожно, стараясь не спугнуть. Белый гусь дремал у бочки с дождевой водой. Он был не просто птицей: он знал голоса стариков, чувствовал их настроение и привык быть не гусем, а почти что внуком. Они звали его просто – Клюв.
— Прости, — прошептала Бавкида, накрывая его полотном, — но у нас гости.
Но гусь понял. Вывернулся из рук, вытянул шею, хлопнул крыльями и со всех сил понёсся прочь – не в небо, не в сад, а прямо в дом, сквозь приоткрытую дверь, и с шумом врезался в ноги Зевсу. Удар был нелепый, но не злобный – почти как детский протест.
Бавкида вбежала следом, запыхавшаяся, с пустыми руками.
— Простите. Я… Он всегда был упрямый.
Зевс посмотрел на гуся, потом на стариков, потом вновь на гуся.
Гусь, кажется, всё понял. Он прижался к полу, распластав крылья, и смотрел снизу вверх на гостя, будто в нём вдруг узнал кое-что важное.
Зевс кивнул.
— Не троньте его. Этот — страж вашего дома. Пусть живёт.
Гермес улыбнулся:
— Кажется, он спас не только себя, но и вас. От последней крошки хлеба.
Во время ужина Бавкида заметила, что вино в кувшине словно никогда не кончается, а скромные яства почему-то остаются неизменными, какими бы большими кусками они ни накладывались. Филемон переглянулся с женой, и оба поняли: их гости необычны.
Странники улыбнулись. Один – устало, с оттенком грома в глазах. Другой – весело, как юноша, хотя волосы у него были цвета молока.
— Просите, чего хотите, — сказал Зевс, поднимаясь из-за стола. — Вы были единственными, кто впустил нас.
Филемон посмотрел на Бавкиду.
— Мы старые. Нам ничего не нужно. Разве что...
— Пусть мы умрём в один день, — тихо добавила Бавкида. — Мы слишком долго были вместе, чтобы поодиночке.
Боги посмотрели друг на друга. И кивнули.
А наутро вся долина, где жили люди, была под водой. Все дома, где не открыли двери, исчезли. Остался только один – тот, где пахло лепёшками и мятным отваром. Он стал храмом.
— Служите здесь, — сказал Зевс.
— Мы не священники, — ответил Филемон.
— Тем лучше, — сказал Гермес. — Храму не нужно много слов. Ему нужна тишина, тепло и пара стариков, которые умеют делиться даже последним куском.
Прошло много лет. Их не тронули болезни, их не пугала смерть. Они жили, как и раньше: кто-то клал кашу в миску, кто-то поправлял подушку, кто-то вздыхал от боли в суставах, кто-то тёр мазь из трав. И однажды, когда солнце садилось медленно, как будто нехотя, они стояли у порога – рука в руке.
— Пора, — сказал Филемон.
— Только вместе, — ответила Бавкида.
И на глазах у птиц, кошки, пса и случайного паломника, что забрёл за советом, они начали превращаться в деревья. Корни пошли от ступней, кожа стала корой, волосы – листвой. И вскоре на пороге храма стояли два дерева: дуб и липа, переплетённые так, как могут переплестись только сердца.
Говорят, если подойти к ним и приложить ладонь, можно услышать голос.
— Не спеши.
— Держи крепче.
— Всё будет.
Может быть, вы услышите не только шорох листвы и шёпот стариков, но и одинокое га-га, важное и вечно на своём посту.
И ещё говорят, что если придёшь туда не ради чудес, а просто – потому что хочется тепла, старики тебя узнают. И подует тёплый ветер, даже если зима. И станет легче, даже если совсем тяжело.
Вот и весь миф. Миф, от которого светло: тёплый вечер в доме с липовой крышей. Только не миф, а напоминание. Что любовь – это не гром, не страсть, не подвиг. Это просто когда одному хочется налить другому чашку тёплого отвара, а другому – пододвинуть табурет, чтобы сесть рядом.
Благодарность за ваш интерес и внимание к статье. Этичные комментарии приветствуются – подискутируем. Спасибо за подписку, лайк и репост.
🔆И пусть в вашем доме будет столько же тепла, сколько в том доме под липовой крышей.