Старый бревенчатый дом, обшитый досками. Я вошел в темный коридор, и на меня пахнуло затхлым духом этого дома, сырым и запрелым. Я постучал в первую попавшуюся дверь, обшитую престижным несколько десятилетий назад дерматином. Из-за двери донеслось: «Заходи, открыто». Услышав голос, я подумал, что меня приняли за того, кого знают и ждут. Я открыл дверь, в комнате было не намного светлее, чем в коридоре.
- Здравствуйте, - сказал я, намереваясь извиниться за неожиданный визит.
- Включи свет. Давай, давай, включай и заходи – сказал хозяин.
Я щелкнул включателем. Загоревшаяся лампочка незначительно прибавила света в открывшемся передо мной пространстве. Прихожей не было. Глаза начали привыкать к плохому освещению, и я увидел небольшую квадратную комнату унылого землисто-серого цвета. Было даже сложно определить, где заканчивалась стена, и начиналось окно. Передо мной была грязно-серая печь, зияющая черными опалинами и оголенными кирпичами. Справа от печи стояла кровать с панцирной сеткой с возлежащим на ней хозяином жилища.
- Ну, заходи же ты, наконец!
Я перешагнул высокий порог, намереваясь объяснить цель своего визита, но вновь услышал: «Заходи и присаживайся».
Оказавшись в комнате, я стал осматриваться и искать место, чтобы воспользоваться любезностью хозяина и сесть. Между печкой и порогом стоял старый табурет, покрытый пожелтевшей газетой. Усевшись на табурет, я, прежде чем заговорить, решил рассмотреть собеседника. Передо мной лежал худощавый еще не старый мужчина невысокого роста, одетый в светлую серую рубаху расцветки времен «развитого социализма» и помятые темные брюки. Лицо его было бледным, но он не был похож на пьющего человека. На меня смотрели серые влажные глаза, в которых я почувствовал то, что не могу выразить словами…
Мне стало ясно, что этому человеку совершенно безразлично кто я и зачем пришел. Ему был нужен любой человек, который бы переступил порог этого жилища.
Он вынул из пачки сигарету, чиркнул спичкой, посмотрел на меня, затем на грязно-землистый пол, выдохнул дым и сказал:
- Как мне все надоело. Сдохнуть бы, но не получается.
Несколько помолчав, я спросил:
- А куда торопитесь? Успеется.
- Я ждать устал, хочу сдохнуть.
В моей голове пронеслось множество мыслей, которые я не стал озвучивать, так как все, что я мог сказать, казалось слишком банальным. Молчание затянулось. Мой собеседник затушил сигарету в стоявшей на полу консервной банке и достал из пачки другую.
- Один живете?- спросил я.
- Да. Как Ленка уехала, так один и остался.
На мой вопросительный взгляд, он пояснил, что Ленка – это дочь, которая уехала на заработки, вышла замуж и давно не приезжает к нему.
Воспоминания о дочери продолжились рассказом о том, что раньше здесь все было по-другому, была другая жизнь, был леспромхоз, была работа. Когда леспромхоз закрылся, промышляли грибами и ягодами из леса, рыбалкой. Рыбы в реке было много. Сейчас рыба тоже есть, но он на реку не ходит, не для кого стало рыбу ловить. Для себя одного и не хочется…
- Тоска здесь, - заключил он свой рассказ.
Я слушал молча, не проронив ни слова. Обращало на себя внимание то, что он не осуждал не приезжавшую к нему Ленку, не сожалел о ее отъезде и даже не ждал ее возвращения.
Поговорив еще немного о реке, о паводке, о заходящей в протоки рыбе, я вспомнил о скором отправлении своего автобуса и начал прощаться со своим собеседником, забыв о первоначальной цели визита. Уходя, я увидел в его глазах благодарность за мое…молчание.
Владимир Мямлин