— А тут подают не еду. Тут приносят то, что люди бросили по дороге к себе…
— Ты что, Светка, с ума сошла?! — голос Людки, с которой она не виделась 17 лет, ударил в уши, как пыльный ковёр.
— Ты что, совсем от жизни отстала?! В фартуке, в подвале, кофе с корицей наливаешь, как дура?!
— Здравствуй, Людочка, — тихо ответила Света, убирая со стола старую пепельницу. — Присаживайся. Сегодня компот с базиликом. Из детства.
— Ты из детства только ностальгию вынесла? А амбиции, мечты, "Гран-при Москвы"? — Людка стучала каблуками, как по сцене. — Ты же танцевала!
— Танцевала, — кивнула Света. — Пока мениск не оторвался. В 2002-м. В Иванове. Прямо на сцене. «Лебединое».
— Ну и что?! Я тоже падала! Вон, в Италии упала с подиума — ничего! Пластика, гипс, и снова в бой!
Света взглянула на подругу. Лакированная. Громкая. Уставшая.
— Люд, у тебя губа сейчас поднимается, как у моей бывшей собаки. Это злость?
— Это жалость, Свет. Мне тебя жалко. Кафе. В подвале. Табуретки из 90-х. И надпись мелом: «Кафе забытых мечт». Ты думаешь, это поэтично? Это убого.
— А люди приходят.
— Кто?! Кто сюда приходит?!
— Те, кто хочет вспомнить, кем они мечтали стать. До разводов. До ипотеки. До слов: «не получится». У нас тут Паша — сантехник — стихи читает. Анжела с рынка — поёт Шуберта. А вчера женщина принесла афишу из 87-го. Она актриса была. В детстве. Плакала...
Людка резко встала.
— Ты псих. С больным коленом и больной головой. Я думала — найду тебя, вытащу. А ты... ты тут сдохнешь.
Света не ответила. Только улыбнулась.
— Людочка. Ты ведь не меня пришла спасать. Себя.
— Что?! — лицо Людки перекосилось.
— Ты не в Италии, я вижу. Не на сцене. Ты приехала сюда, в Тверь, в старую общагу. Ты пришла сюда, в кафе. Потому что сама забыла свою мечту.
— Я?!
— Ты.
Они сидели напротив друг друга. Молчали. За окнами шёл снег — как в старой Москве, когда они прятались от уроков, чтобы репетировать «Жизель» в куртках.
— Я… — Люда вдруг опустила взгляд. — Я думала, если увижу тебя разбитой — мне станет легче. А стало хуже.
— Потому что ты поняла: не всё, что выглядит сломанным — потеряно. Иногда это просто... передышка.
Через месяц Людмила снова пришла. В пальто. Без макияжа.
С собой — пачка старых вырезок и один носок с паетками.
— Можно я поставлю стенд? Назову «Костюмерная памяти»?
— Можно, — улыбнулась Света.
Но всё изменилось в феврале.
Пришёл мужчина. В пальто.
Сел. Посмотрел на Свету.
— Ты знаешь, кто я?
— Нет.
Он вытащил бумагу.
— Я владелец этого здания. И ты… его незаконно занимаешь. Здесь будет магазин "Красное & Белое".
Света побледнела.
— Мы платим аренду.
— Ты платила её моей бывшей жене. Теперь — всё моё. У тебя неделя. Потом — съезжай.
Пауза.
— А ещё… — он достал из папки лист. — Вот. Письмо. Твоя мать писала. Много лет назад. Мне. Про тебя.
Света дрожащими руками открыла.
«Если она вдруг сломается, найди её. Она скажет, что всё хорошо. Но она — ребёнок. Даже с сорока годами за спиной. Спаси её. Или хотя бы… не мешай ей быть собой.»
Мужчина встал.
— Считай, у тебя две недели. Потом — пусть ищет новое кафе. И новые мечты.
Света стояла, вжавшись в стену. Людка подошла, взяла за руку.
— Свет… Я… У меня есть деньги. Я вложусь. Мы перезапустим. В другом месте. Сцену сделаем. Настоящую.
Света молча кивнула.
А потом сняла фартук.
И громко сказала:
— Я не официантка.
Пауза.
— Я сломанная балерина. И я живу.
Через год кафе открылось в старом кинотеатре.
И называлось просто:
«Жизнь после "не получилось"».
Там пекут пироги.
Танцуют.
И никто не смеётся, если ты говоришь: «Я хотела быть космонавтом».
Потому что мечты не забываются. Они просто спят. Пока ты не скажешь:
Сними этот фартук, Светка…