Весна пришла незаметно. Еще неделю назад храм в это время освещался электричеством, а сегодня его пронизывали лучи яркого вечернего солнца, проникающие в световые окна барабана и освещающие иконы пророческого ряда. Я стоял к исповеди и поймал себя на мысли, что специально встал в конец большой очереди, желая отсрочить исповедь.
Я всегда испытывал волнение перед исповедью, но сегодня было что-то особенное. Я осознавал, что мне стыдно исповедовать грех, в котором я уже неоднократно каялся. Стыдно перед Богом, стыдно перед священником…
Казалось бы не было ничего особенного. Мою совесть не отягощало ничего, кроме того «привычного», в чем обычно приходится каяться, но говорить об этом было сложно, трудно, язык не поворачивался.
Я стоял, стараясь сосредоточиться мысленно на молитве, и желал лишь того, чтобы моя очередь не приближалась. Я по слогам мысленно протягивал слова молитвы и чувствовал, что мне не хватает времени, чтобы повторить молитву еще и еще.
Делаю несколько шагов вперед, приближаюсь к аналою. Боковым зрением вижу благообразный профиль отца Петра, его слегка склоненную в мою сторону высокую фигуру. Взирая на лежащие передо мной Крест и Евангелие, произношу: «гордыня» и в этот момент ощущаю легкий толчок в плечо со стороны отца Петра. Повернувшись, я встретился с его внимательным взглядом и услышал: «ну а все остальное ведь от гордыни…». В этот момент я почувствовал облегчение и склонился под епитрахиль.
Уже нет на этом свете отца Петра, но я навсегда запомнил эту ничем не примечательную на первый взгляд, немногословную исповедь.
Владимир Мямлин