Галина Петровна стояла у плиты и помешивала борщ. Дочь Ира сидела за столом с телефоном в руках, что-то печатала, не поднимая глаз.
— Убери эту штуковину, — сказала мать, стукнув половником по краю кастрюли. — За столом разговаривают, а не в экраны пялятся.
— Мам, я просто отвечаю коллеге по работе.
— Работа, работа! Дома сидишь — отдыхай. А то получается, что для всех ты хорошая, а для матери родной времени нет.
Ира убрала телефон в сумку, посмотрела на мать усталыми глазами.
— Мам, ну что ты опять начинаешь?
— А что я начинаю? Правду говорю. Ты меня терпеть не можешь, это видно. И не скрывай.
— Откуда ты это берёшь?
— Из жизни беру. Приходишь ко мне как на каторгу. Лицо кислое, отвечаешь односложно. Будто не мать перед тобой, а враг какой.
Ира вздохнула, потёрла виски. Эти разговоры повторялись каждый раз, когда она приезжала к матери. Одни и те же обвинения, одни и те же упрёки.
— Я устала, мам. На работе проблемы, дома дел много. Не до разговоров сейчас.
— Вот видишь! Опять я виновата! Я тебе мешаю своим существованием!
Галина Петровна резко поставила кастрюлю на стол, села напротив дочери. Губы поджаты, глаза блестят от подступающих слёз.
— Знаешь что, Ирина? Может, мне лучше умереть? Чтобы ты наконец свободной стала?
— Мам, зачем ты такое говоришь?
— А затем, что правду говорю. Ты меня как обузу воспринимаешь. Стыдишься матери своей.
— Я не стыжусь тебя.
— Стыдишься! Подругам своим про меня не рассказываешь. На праздники не приглашаешь. Живу я для тебя как-то отдельно, будто меня и нет вовсе.
Ира хотела возразить, но промолчала. Действительно, подругам о матери рассказывала редко. И на праздники не приглашала — потому что знала, как это закончится. Мать найдёт в каждом госте недостатки, во всём увидит подвох.
— Ты замолчала, — заметила Галина Petрoвна. — Значит, правду говорю.
— Мам, ну почему ты постоянно ищешь во всём плохое? Почему не можешь просто радоваться, что я к тебе прихожу?
— А чему радоваться? Ты сидишь как на иголках, смотришь на часы. Всем видом показываешь — скорей бы отсюда уйти.
— Потому что ты сразу начинаешь меня пилить! Не так сижу, не так говорю, не так живу!
Галина Петровна резко выпрямилась, посмотрела на дочь с возмущением.
— Я тебя пилю? Да я тебе добра желаю! Хочу, чтобы ты правильно жила!
— А что значит правильно по-твоему?
— Правильно — это когда дочь мать уважает. Советуется с ней, прислушивается. А не живёт как хочет, ни с кем не считаясь.
— Мне тридцать восемь лет, мам. Я взрослый человек.
— Взрослый! — фыркнула мать. — Если б взрослая была, замуж давно вышла бы. Детей родила. А то всё карьеру строишь, как мужик.
— А если я не хочу замуж? Если мне хорошо одной?
— Не хочешь или мужики от тебя бегают? С таким характером недолго и одной остаться.
Ира почувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Эти слова мать произносила не в первый раз. Каждый раз они резали, как ножом.
— Мам, зачем ты меня унижаешь?
— Да что ты! Какие унижения! Я правду говорю, чтобы ты опомнилась. Пока не поздно.
— Это не правда, это твоё мнение. И очень злое мнение.
— Злое? Да я тебя люблю больше жизни! Всё для тебя, всё ради тебя! А ты называешь это злостью!
Галина Петровна схватилась за сердце, застонала.
— Ой, давление подскочило. От твоих слов. Видишь, до чего ты мать доводишь?
Ира вскочила, бросилась к аптечке.
— Где у тебя лекарства?
— В шкафчике... Ой, плохо мне...
Ира принесла таблетки, стакан воды. Мать приняла лекарство, откинулась на спинку стула.
— Вот видишь, что ты со мной делаешь? Убиваешь меня своим равнодушием.
— Мам, я не равнодушна к тебе.
— Равнодушна. И жестокая. Не знаю, в кого ты такая пошла. Я тебя растила в ласке, в заботе. А ты выросла чёрствой.
Ира села обратно за стол, смотрела в окно. За стеклом моросил дождь, серое небо давило на крыши домов.
— Мам, а помнишь, как я в детстве рисовала?
— Помню. И что?
— Я тебе рисунки показывала, а ты говорила — кривые линии, не похоже ни на что. Лучше бы учила уроки.
— Да это же правда была! Художник из тебя никакой!
— А помнишь, как я стихи сочиняла?
— Стихи... Ерунда какая-то выходила. Ни складу, ни ладу.
— А когда я в театральный кружок записалась?
— Так я же тебе объяснила — это не серьёзно. Лучше на математику время потратить.
Галина Петровна поморщилась, помахала рукой.
— К чему ты всё это вспоминаешь? Было и прошло.
— А к тому, мам, что ты никогда меня не поддерживала. Во всём, что мне нравилось, ты находила недостатки.
— Я тебя воспитывала! Готовила к взрослой жизни! Объясняла, что хорошо, а что плохо!
— Ты меня ломала. Отбивала желание что-то делать, к чему-то стремиться.
— Ломала? Да что ты говоришь! Я тебя от ошибок уберегала!
— Каких ошибок? Детские рисунки — это ошибка? Стихи — ошибка?
— Не ошибка, но и не то, на что время тратить стоит. Я же лучше знала, что тебе нужно.
Ира повернулась к матери, посмотрела ей прямо в глаза.
— А знаешь, что мне нужно было? Чтобы мама сказала — молодец, красиво нарисовала. Или — интересные стихи, продолжай писать.
— Ну скажи я так — что бы получилось? Возомнила бы себя художницей, забросила учёбу.
— Получилось бы то, что я поверила бы в себя. Не боялась бы пробовать что-то новое.
— А теперь боишься?
— Очень боюсь. Потому что внутри у меня твой голос сидит. Который всё критикует, во всём находит недостатки.
Галина Петровна встала, начала убирать со стола.
— Ну вот, теперь я во всём виновата. Плохая мать, неправильно воспитывала.
— Не плохая. Но... требовательная очень. И жёсткая.
— А какой мне было быть? Мягкой? Чтобы ты выросла размазнёй?
— Можно быть требовательной и при этом добрай. Поддерживающей.
— Я тебя поддерживала. Кормила, одевала, учила.
— Это не поддержка, мам. Это обязанности родителя. А поддержка — это когда верят в тебя, радуются твоим успехам.
— Я радовалась! Когда ты в школе хорошо училась, когда институт закончила!
— Радовалась, но при этом говорила — это само собой разумеется. А вот если бы плохо училась — тогда беда была бы.
Мать поставила тарелки в раковину, включила воду.
— И что теперь? Что ты от меня хочешь?
— Хочу, чтобы ты перестала меня критиковать. Чтобы приняла такой, какая я есть.
— А какая ты есть? Одинокая, злая на весь мир. Работаешь как проклятая, а счастья никакого.
— Видишь? Опять критика. Опять я не такая, не так живу.
Галина Петровна обернулась от мойки, посмотрела на дочь с болью в глазах.
— Ира, да я же переживаю за тебя! Хочу, чтобы у тебя всё хорошо было!
— Но почему ты думаешь, что у меня всё плохо?
— А разве хорошо? Семьи нет, детей нет. Одна как перст.
— А может, мне так комфортно? Может, я не хочу семью?
— Не хочешь потому, что боишься. А боишься потому, что неуверенная в себе.
— И кто меня такой сделал?
Повисла тишина. Мать и дочь смотрели друг на друга через всю кухню.
— Ты меня обвиняешь, — тихо сказала Галина Петровна.
— Не обвиняю. Просто объясняю, почему я такая.
— А я думала, что правильно делаю. Что готовлю тебя к жизни.
— Готовила. Но не к той жизни, которую я хотела бы прожить.
Мать подошла к столу, медленно села. Лицо её выглядело усталым, постаревшим.
— И что теперь делать?
— Не знаю, мам. Я уже взрослая, поздно что-то менять в характере.
— А может... может, я ещё могу что-то исправить?
Ира посмотрела на мать удивлённо.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну... могу перестать тебя критиковать. Попробую.
— Правда?
— Правда. Только ты мне тоже помоги. Объясняй, когда я что-то не так говорю.
— Хорошо. Но ты не обижайся будешь?
— Постараюсь не обижаться.
Ира протянула руку через стол, коснулась маминой ладони.
— Мам, я тебя люблю. Просто мне тяжело с тобой общаться, когда ты меня постоянно поучаешь.
— А я тебя поучаю?
— Очень часто. И обычно говоришь, что я всё делаю неправильно.
— А как правильно, я же не знаю. У меня опыта другого нет.
— Тогда давай учиться вместе. Я буду терпеливее, а ты — мягче.
Галина Петровна кивнула, сжала дочкину руку.
— Ира, а ты правда думаешь, что я тебя ломала?
— Думаю. Но не специально. Ты хотела, как лучше.
— Хотела. Боялась, что ты в жизни не устроишься. Вот и старалась тебя закалить.
— Закалила. Только вместе с закалкой и мечты отбила.
— А сейчас у тебя есть мечты?
Ира задумалась.
— Есть. Но я боюсь о них даже думать.
— А ты попробуй. Может, не так страшно, как кажется.
— Мам, а ты меня поддержишь? Если я решусь на что-то новое?
— Поддержу. Постараюсь. Хотя это для меня непривычно.
— А я постараюсь не злиться, когда ты будешь забываться и опять меня критиковать.
— Договорились?
— Договорились.
Они сидели, держась за руки, и обе чувствовали, что что-то изменилось. Не сразу, не кардинально, но изменилось. Впервые за много лет между ними не было этой стены из взаимных обид.
— Знаешь что, — сказала Галина Петровна, — а давай завтра в театр сходим. Ты же любила в детстве.
— Любила. Но ты говорила, что это пустая трата времени.
— Говорила. А теперь думаю — может, и не пустая. Может, душе это нужно.
— Тогда пойдём. И мам... спасибо.
— За что?
— За то, что решила попробовать измениться. Это нелегко в твоём возрасте.
— А что делать? Хочу, чтобы дочка ко мне с радостью приезжала, а не как на каторгу.
— Буду приезжать с радостью. Обещаю.
В тот день они долго сидели на кухне, разговаривали о разном. И впервые за много лет Ире не хотелось поскорее уехать домой. Потому что дом — это не обязательно место, где живёшь. Иногда дом — это место, где тебя понимают и принимают такой, какая ты есть.