Виктория стояла перед зеркалом, поправляя воротник блузки. В отражении мелькнуло знакомое лицо — усталое, с едва заметными морщинками у глаз. Тридцать два года, а чувствовала себя на все пятьдесят. За спиной раздался голос матери:
— Викуль, ты опять в этой мрачной кофточке? У тебя же есть розовая, такая нарядная. Почему не наденешь?
— Мам, я на работу иду, не на свидание.
— А вдруг встретишь кого? Нужно всегда быть готовой. Помнишь, как Машка из соседнего подъезда замуж вышла? Тоже думала — работа, работа, а потом раз — и счастливая семья.
Виктория глубоко вздохнула. Каждое утро одно и то же. Мать словно не понимала, что дочь уже взрослый человек, способный самостоятельно выбирать одежду.
На кухне за столом сидел отец с газетой. Не поднимая глаз, проговорил:
— Что там у тебя на работе? Повышение обещали или как обычно — одни разговоры?
— Папа, я же говорила, что проект ещё не закончен. Может, к концу месяца что-то решится.
— К концу месяца, — фыркнул он. — Уже три года одно и то же слышу. Может, пора найти нормальное место? С нормальной зарплатой.
Виктория наливала кофе в термокружку, стараясь не обращать внимания на привычное недовольство в голосе отца. Работала она дизайнером в небольшой студии, получала неплохо, но для родителей этого всегда было мало.
— А помнишь Лёнька из твоего класса? — подключилась мать, намазывая масло на хлеб. — Сейчас у него своя фирма, машина, квартира трёхкомнатная. Жена красавица, двое детишек. Вот это я понимаю — устроился.
— Мам, ну при чём тут Лёня? У каждого своя дорога.
— Дорога, дорога, — махнула рукой Ольга Петровна. — Ты посмотри на себя — живёшь с нами, толком не замужем, детей нет. Годы идут, Вика.
Знакомое давление накатывало с новой силой. Виктория взяла сумку, быстро поцеловала мать в щёку.
— Вечером поговорим. Опаздываю.
Но даже выйдя на улицу, она не почувствовала облегчения. Слова родителей крутились в голове, оседали камнем в желудке. Они любили её — в этом сомнений не было. Но их любовь почему-то всегда требовала изменений. Будто настоящую Викторию любить было нельзя, а нужно было превратиться в кого-то другого.
В офисе коллега Анна заметила её настроение:
— Опять родители достали?
— Угадала. Сегодня меню: неправильная блузка, неправильная работа и неправильная жизнь в целом.
— Слушай, а ты серьёзно не думала съехать? Тебе уже тридцать два.
Виктория пожала плечами:
— Думала. Но они так расстраиваются, когда я об этом заговариваю. Мама начинает плакать, говорит, что мы же семья, зачем разъезжаться. Папа молчит, но вид такой, будто я их предаю.
— Ага, понятно. Золотые цепи называются.
— Что?
— Ну когда тебя держат не силой, а чувством вины. Мол, мы тебя любим, как же ты можешь нас покинуть?
Виктория задумалась. В словах Анны была правда, которую она не решалась себе признать.
Вечером дома родители встретили её с привычными вопросами о работе, планах на выходные, личной жизни. Мать суетилась на кухне, готовила ужин, отец смотрел телевизор. Обычная картина семейного уюта, но Виктории становилось всё тяжелее в этой атмосфере мнимого благополучия.
— Викуль, садись ужинать, — позвала мать. — Я твои любимые котлеты сделала.
За столом отец отложил газету:
— Кстати, звонил Валерий Иванович, мой бывший коллега. У него сын работает в банке, неплохая должность. Холостой, приличный парень. Может, познакомимся?
— Пап, ну зачем? У меня есть Дима.
— Дима, Дима, — поморщилась мать. — Сколько с ним встречаешься? Два года? А толку никакого. Ни кольца, ни предложения. Время тратишь зря.
— Мы не торопимся. Хотим друг друга лучше узнать.
— Узнать, — фыркнул отец. — В наше время через полгода уже свадьбы играли. А сейчас — узнают, узнают, потом расходятся.
Виктория чувствовала, как внутри нарастает раздражение. Каждый разговор сводился к одному — к тому, что она живёт неправильно, выбирает неправильно, думает неправильно.
— А может, я вообще замуж не хочу? — вырвалось у неё.
Мать поперхнулась чаем:
— Что ты говоришь такое? Конечно, хочешь. Все женщины хотят семью, детей. Это естественно.
— Для кого естественно? Для меня или для вас?
— Не говори глупости, — строго сказал отец. — Мы желаем тебе добра. Хотим, чтобы ты была счастлива.
— А если я счастлива сейчас?
Повисла тишина. Родители переглянулись, как будто дочь сказала что-то совершенно неприличное.
— Ты не можешь быть счастлива, живя не как все нормальные люди, — тихо проговорила мать. — Женщина должна иметь мужа, детей, свой дом. Без этого какое счастье?
— Мамино счастье, — подумала Виктория, но вслух сказала другое:
— Хорошо, я подумаю над вашими словами.
Этой фразой она всегда заканчивала подобные разговоры. Родители успокаивались, а она получала передышку до следующего раза.
Ночью Виктория лежала в своей детской комнате, смотрела на потолок и думала. Комната не изменилась с её школьных лет — те же обои с мелкими цветочками, тот же письменный стол, те же полки с книгами. Будто время остановилось, и она так и осталась семнадцатилетней девочкой, которая должна слушаться родителей и жить по их правилам.
На следующий день она решилась поговорить с Димой. Они встретились в кафе рядом с его работой.
— Дим, а ты не думал, что нам пора съехаться? — спросила она, размешивая сахар в кофе.
— Думал, конечно. Но ты же всегда говорила, что родители против.
— А если я решусь? Несмотря на их мнение?
Дима улыбнулся:
— Тогда я буду только рад. Мне тоже надоело встречаться урывками, будто мы подростки.
— Значит, начнём искать квартиру?
— Давай.
Виктория почувствовала лёгкость, которой не испытывала уже давно. Решение было принято.
Дома она сообщила родителям о своих планах. Реакция была предсказуемой.
— Ты с ума сошла! — вскричала мать. — Жить с мужчиной без штампа в паспорте? Что люди скажут?
— Какие люди, мам? Кому какое дело?
— Всем дело! Соседи, знакомые, родственники. Нас засмеют. Скажут — не смогли дочь воспитать.
Отец сидел молча, но лицо у него было каменное.
— И потом, — продолжала мать, — зачем тебе эти лишние траты? Снимать квартиру, покупать мебель, посуду. Денег на ветер. Живи дома, копи на будущее.
— Мам, но я же взрослый человек. Имею право на собственную жизнь.
— Какую собственную? — вмешался отец. — Ты у нас на всём готовом. Еда, стирка, уборка. Живёшь как сыр в масле. А теперь что — нас бросаешь?
— Не бросаю, просто хочу самостоятельности.
— Самостоятельность, — горько усмехнулась мать. — И что ты самостоятельного умеешь? Борщ сварить? Рубашку погладить? Ты же у нас как принцесса жила.
Виктория почувствовала укол вины. Действительно, родители многое для неё делали. Но разве это повод всю жизнь оставаться ребёнком?
— Научусь. Все учатся.
— Научишься, научишься, — всплеснула руками мать и вдруг заплакала. — Я тебя тридцать два года растила, холила, лелеяла. А ты теперь от нас убегаешь. Неблагодарная.
Слёзы матери действовали на Викторию сильнее любых упрёков. Она бросилась к ней, обняла:
— Мамочка, ну что ты. Я не убегаю. Просто хочу попробовать жить отдельно.
— Зачем тебе это? — всхлипывала мать. — Мы же тебя любим. Заботимся. Хотим только лучшего.
— Знаю, мам. Я тоже вас люблю.
— Тогда останься. Пожалуйста.
Виктория смотрела на заплаканное лицо матери и чувствовала, как решимость тает. Как всегда. Стоило родителям включить эмоциональное давление, и она сдавалась.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я ещё подумаю.
Мать просияла, отец кивнул с облегчением. А Виктория ушла к себе в комнату и долго сидела у окна, глядя на вечерний город. В груди была пустота и горечь от собственной слабости.
Диме она сказала, что пока не готова к переезду. Он расстроился, но не стал настаивать. Может, и к лучшему — подумает ещё.
Но время шло, а ничего не менялось. Те же утренние наставления о правильной одежде, те же вечерние разговоры о неправильной жизни. Родители искренне считали, что действуют из любви. Они хотели для дочери того, что считали правильным и хорошим. Но при этом совершенно не интересовались, чего хочет она сама.
Как-то вечером Виктория застала родителей за разговором. Они не заметили её в коридоре и говорили откровенно:
— Надо что-то делать с Викой, — говорила мать. — Время идёт, а она всё дурью мается. То работу сменить хочет, то съехать, то ещё что-то.
— Молодость, — отвечал отец. — Перебесится.
— Какая молодость? Ей уже тридцать два! Пора мозги в голову вставить. А то так и останется старой девой.
— Не останется. Мы проследим. Вот с Валериным сыном познакомим, может, образумится.
— Да она же против. Говорит — у неё Дима есть.
— А мы настоим. Родители мы или кто? Неужели не можем дочь в рамки поставить?
Виктория тихо прошла в свою комнату. В ушах звенело от услышанного. "Поставить в рамки". Вот она, правда о родительской любви. Любили они не её, настоящую, а свой образ идеальной дочери, который сами же создали.
Тогда она окончательно поняла — пора действовать. Иначе так и просидит в детской комнате до старости, выполняя роль послушной дочки, которая живёт чужими представлениями о счастье.
На следующий день она снова встретилась с Димой:
— Всё, решено. Ищем квартиру. Съезжаю в любом случае.
— А родители?
— Родители поймут. Или не поймут, но это уже их проблемы.
Через неделю они нашли небольшую однокомнатную квартиру в старом доме. Не роскошь, но своя. Виктория внесла залог и назначила день переезда.
Дома она объявила о своём решении коротко и ясно:
— Завтра переезжаю. Квартира снята, вещи собраны.
Началось то, чего она и ожидала. Мать в слёзы, отец в глухое молчание. Потом упрёки, обвинения, попытки пристыдить и образумить.
— Ты разрушаешь семью! — кричала мать. — Мы тебе всю жизнь посвятили, а ты нас бросаешь!
— Никого я не бросаю. Просто начинаю жить своей жизнью.
— Какой своей? Ты же ничего без нас не сможешь! Кто тебе готовить будет? Кто стирать? Кто болеть тебя будет?
— Я сама справлюсь.
— Не справишься! — в голосе матери звучала злость. — Через месяц приползёшь обратно. Будешь проситься назад.
— Может быть. Но попробовать стоит.
Отец наконец заговорил:
— Если уйдёшь, обратно можешь не приходить. Мы тебе больше не родители.
Слова ударили как пощёчина. Виктория посмотрела на отца — лицо у него было чужое, злое.
— Как скажете, — тихо ответила она.
Утром Дима приехал с машиной. Вещей у Виктории оказалось немного — два чемодана и несколько коробок. Всё остальное принадлежало родителям.
Мать стояла у окна и демонстративно не смотрела в их сторону. Отец заперся в своей комнате. Прощание получилось холодным и коротким.
— Пока, мам. Я буду звонить.
— Звони, не звони — нам всё равно. Ты нас предала.
Виктория взяла чемоданы и вышла из квартиры. На лестничной площадке остановилась, набрала полную грудь воздуха. Впервые за много лет чувствовала себя свободной.
Новая квартира встретила их тишиной и простором. Пусть небольшая, но своя. Виктория прошла по комнате, открыла окно, вдохнула запах весеннего воздуха.
— Ну как? Не жалеешь? — спросил Дима.
— Нет. Впервые не жалею.
Первые недели были трудными. Родители не звонили, не интересовались её делами. Виктория сама набирала мамин номер, но та отвечала холодно и сразу клала трубку. Болело сердце, но отступать было поздно.
Постепенно она входила во вкус самостоятельной жизни. Училась готовить, обустраивала быт, планировала день по своему желанию. Никто не комментировал её одежду, не критиковал планы, не давал непрошенных советов.
Дима помогал как мог, но не лез с наставлениями. Он принимал её такой, какая есть, со всеми странностями и недостатками.
Родители объявились через месяц. Пришли неожиданно, без предупреждения. Виктория открыла дверь и увидела их на пороге — усталых, постаревших.
— Как живёшь? — спросила мать вместо приветствия.
— Нормально. Проходите.
Они осмотрели квартиру с видом знатоков, оценивающих чужое хозяйство.
— Маленько, — заметил отец.
— Зато моё, — ответила Виктория.
— Мебель дешёвая, — добавила мать.
— Пока такая. Постепенно поменяю.
Они сели за стол, Виктория поставила чайник.
— Ну и как тебе такая жизнь? — спросила мать. — Наигралась в самостоятельность?
— Мне нравится.
— Не может нравиться. Одна как перст, готовишь сама, убираешь сама. Это же каторга.
— Мам, но это моя каторга. По моему выбору.
— Выбор, выбор, — махнула рукой мать. — Дурацкий выбор. Лучше бы дома сидела, в тепле и уюте.
— В вашем тепле и уюте.
— А чей же ещё? Мы же семья.
Виктория поставила на стол чашки, села напротив родителей.
— Знаете, что я поняла за этот месяц? Вы меня никогда не любили.
— Что ты говоришь! — возмутилась мать. — Как можно такое говорить?
— Вы любили удобную версию меня. Ту, которая не спорит, не возражает, живёт по вашим правилам. А настоящую меня вы терпеть не могли.
— Глупости, — буркнул отец.
— Нет, не глупости. Вы хотели, чтобы я была послушной, удобной, предсказуемой. Чтобы выбирала то, что одобряете вы. Чтобы жила так, как считаете правильным вы. При этом мои желания, мои мечты, мои потребности вас не интересовали.
— Мы желали тебе добра, — тихо сказала мать.
— Своего понимания добра. А я хочу жить своей жизнью, делать свои ошибки, принимать свои решения.
Родители переглянулись. В их глазах была растерянность и непонимание.
— Значит, назад не вернёшься? — спросил отец.
— Нет. Я выросла. Наконец-то.
Они ушли тихо, без скандала. Виктория проводила их до двери и поняла — что-то в отношениях сломалось навсегда. Но это была хорошая поломка, освобождающая.
Вечером она стояла у окна, смотрела на огни города и думала о будущем. Оно казалось неопределённым, но своим. И это было главное.