К приезду Ольги Павловны готовились очень тщательно. Вернее, Маша готовилась, а ее муж Роман только делал все наоборот или вообще ничего не делал, потому что устал.
— Ну отчего?! От чего ты устал, Рома!— всплескивала руками Маруся, роняла на пол тряпку, которой до этого вытирала пыль, наклонялась, непременно задевала локтем какой–нибудь угол, морщилась от боли, но упрямо терла и терла пыль с и без того уже отполированных поверхностей, полочек, стеночек, гарнитурчиков и этажерочек. Особенно тщательно она протирала статуэтки и место за ними, потому что Ольга Павловна будет обязательно брать каждую из этих пастушек, лошадок, собачек и кошечек, балеринок, оленей и амурчиков, чтобы рассказать семейству, как и где была куплена «эта забавная вещица».
Оля, страсть, как любила фарфоровые статуэтки, в советское время болталась по барахолкам, собирала коллекции, торговалась, «знала толк» и разбиралась в ценности того или иного экземпляра.
— Па, чего с матерью? — спрашивал двенадцатилетний Ромка у отца. — Опять принесла этот хлам? В мою комнату ставить не разрешу! Свою комнату этим фаянсом заставьте хоть от пола до потолка! А к себе не пущу!
И демонстративно захлопывал дверь.
Пастушки, балерины, лежащие на фарфоровом привале охотники, мальчик–пионер с дудочкой, гриб–боровик с отколотой шляпкой вздыхали, вздыхала и Оля.
— Миш, набей еще полочек, а? — скромно потупив глазки, просила она у мужа. — Ну надо же такую красоту куда–то ставить!..
Коллекция пользовалась одно время большой популярностью, на нее приходили смотреть какие–то дядьки, которых Рома называл «душнилами», потому как они монотонно толдычили матери про керамику, способы ее хранения, цокали языками, причмокивали и громко сморкались в клетчатые, одинаковые платки.
— Мам, где ты их откапываешь, этих стариков? — проводив очередного гостя и галантно расшаркавшись напоследок в прихожей, спрашивал Рома. — Зачем? Ну стоят твои фаянсы и пусть стоят, зачем смотрины–то им устраивать?!
— Ох, сынок! Вы с отцом ничего не понимаете! Решительно ничего! Вы — отсталые, приземленные люди, для вас куча хлама, зовущаяся мотоциклом, дороже искусства! А это, — тут она обычно показывала полной, с перстеньком и колечками рукой на полки, — это нетленное будущее, это наследие! Ну и если ты не поступишь на свой физфак, а такой разгильдяй не поступит, это точно, то мы откупимся вот этими «фаянсами», как ты говоришь. Умные люди поймут и примут тебя, поверив, что даже из такого оболтуса выйдет толк. И всё. И на этом пусть будет положен конец нашим спорам! — Оля хваталась за голову, Миша бежал за стаканом воды с валерианкой, Ромка наблюдал весь этот спектакль еще минуту–две, а потом уходил к себе готовиться к вступительным экзаменам.
Он поступил, более того, набрал столько баллов, что взяли без проблем. И учился хорошо, прогуливал, конечно, но окончил институт с красным дипломом, устроился сначала на завод, потом по наводке отца в частную контору, стал, как говорила Оля подругам, «ворочить деньгами», насколько это было тогда возможно.
— …Нас совсем не навещает, снял квартиру, в гости не зовет, наверное, с кем–то там уж сошелся. Ну а мне остается только верить, что сохранит мою коллекцию, когда я отдам его семье нашу квартиру… — добавляла она в конце, наклоняла голову, вздыхала.
То, что когда Ромка женится, то переедет со съемной в родную квартиру на Вернадского, родители решили уже давно и теперь ждали, ну когда же сын оповестит их о грядущем бракосочетании.
И вот однажды он–таки привел на чай какую–то худосочную девицу.
— Миша, это кто? — зашептала Ольга мужу на ухо, пока Рома показывал подружке коллекцию статуэток.
— Откуда я знаю?! Он же сказал, что зовут Машей. Мария, значит. Да отпусти ты меня! — отмахнулся Михаил, — пойду знакомиться. Интересно же! Вон у нее какие волосы розовые, мне, как химику, интересно, как достигается такой эффект!
И, потерев ладони друг о друга, подался в гостиную, где Маруся уже вовсю рассматривала пастушек.
— И что же, Мария, кем вы работаете? — спросил будущий свекор. — Осторожно, прошу вас. Эту лошадь жена принесла с помойки. Видите, тут хвост отбит… Шучу, ее подарили на работе. Не очень люблю эту историю. А хвост отбили позже, на новогоднем празднике.
Миша замолчал, вспоминая неприятного типа, Ивана Кирилловича, Ольгиного начальника, всегда какого–то мыльного и одышливого, который то и дело «заглядывал» к ним домой проведать подаренного коня.
— Оль, отдай ты ему эту кобылку! Сколько можно нам глаза мозолить?! — ревниво ворчал мужчина.
— Столько, сколько потребуется, чтобы меня взяли в руководящий отдел. Да, Миша, это гадко, но я потерплю. Да пусть ходит, смотрит. Миша, я любила и люблю только тебя! — отмахивалась Ольга.
И Иван ходил, пил у них чай, шутил, а потом Оля выпроваживала его и проветривала квартиру. Начальник курил «Беломор»…
… Маша, до этого задумчиво рассматривавшая фарфорового коня, вздрогнула, чуть его не уронила.
— Что? Простите… Да–да, я поставлю на место. У этой лошади был явно не простой путь! Ноги вон как вывернуты. А я — ветеринар. Лошадей, конечно, не лечу, — поспешно пояснила Маруся, увидев, как то ли от уважения, то ли от удивления вытянулось лицо Михаила, — все больше хомяков и кошек с собачками, но и коней приходилось осматривать. У нас была практика на…
— Прошу к столу! — водрузила блюдо с куриными бедрышками на стол Ольга Павловна. — Давайте, остынет же всё…
Михаил кивнул, засуетился, подталкивая сына и будущую невестку к стульям, поухаживал за дамами, уселся сам, разлил девочкам шампанского, мужчинам что покрепче, чокнулись, потом, переглядываясь и толкаясь локтями за небольшим семейным столом, поужинали. Маруся–таки рассказала про практику на конно–спортивном комплексе, как они лечили лошадей, принимали у них роды и много что еще «вытворяли».
— А вашу лошадку лепили явно с модели, страдающей артрозом, — заключила розововолосая девушка.
Рома пихнул ее под столом ногой, она пихнула его в ответ, но попала по Ольге Павловне. Та закатила глаза, поджала губы, шумно вздохнула.
— Извините! — залилась пунцовым румянцем Мария.
— У нас не конный двор и лягаться тут совершенно ни к чему! — отрезала Оля. — Пойдемте лучше на кухню, Маша, поможете мне с чаем.
Как только они скрылись за дверью кухни, Михаил хохотнул, подмигнул сыну и взлохматил шевелюру.
— А, может, мне тоже так покраситься? — пожал он задумчиво плечами. — Пойдет?
— Не пойдет, — буркнул Роман.
Потом, натянуто улыбаясь, пили чай и ели пирожные. Рома с Марусей принесли эклеров, с шоколадом и ванилью, ещё прихватили любимых маминых конфет «Петушок».
…— О чем вы там шептались–то? Чего мать такая кислая вышла? — спросил потом Роман у невесты.
— Да так… — протянула Маша. — Нет, твоя мама очень хорошая, уверенная, скала! — добавила она. — А почему она собирает эти фигурки? Я такую коллекцию только в музее видела.
— Мама–то? Не знаю. Ну вот нравятся они ей. Таскает и таскает. Сейчас, правда, поменьше. А вот про лошадь ты совсем зря, — как будто обиделся Роман. — Я же предупреждал, что помалкивать надо.
— А что не так с лошадью? Господи, ну это же видно невооруженным глазом, суставы поражены и…
— Мама считает, что коняга — какой–то жуткий раритет. Ну, словом, ты не выпячивайся больше, хорошо?..
Маша больше не «выпячивалась». Просто вышла замуж за Рому, родители жениха уступили им свою квартиру, а сами переехали в Мишину, поменьше, подальше и в тихом, «спальном» районе.
— Да может не надо? Мы как–нибудь выкрутимся! — не соглашалась Маша. — Неудобно! Как будто мы вас выселяем.
— Выселяем, это когда я с животом к Мишиным родителям из общежития пришла и попросилась жить, а муж топтался за моей спиной и краснел. Мы тоже когда–то начинали жить семьей, Маша. Я не хочу, чтобы вы мыкались по углам. Живите, я сказала! Только статуэточки мои берегите, ладно? Я их туда, к Мише, не вмещу, пусть тут стоят. Вот отстроим дачу, туда и переедет моя коллекция тогда. Лошадь тоже потом заберу, не сейчас.
И они уехали. Ольга, конечно, за рулем, Михаил рядом, задумчивый, тихий. Что–то дальше будет, как оно все теперь?!
Порыв жены, ее широкий жест уступить квартиру Михаила удивил и порадовал. Маша Оле не нравилась, женщина считала невестку слишком восторженной, слишком сюсюкающей с хомяками и собаками, слишком «не от мира сего».
— Да нормальная девчонка, Оль! Чего ты переживешь? — отмахивался мужчина, но жена только упрямо качала головой.
— Нет, я не говорю, что она ненормальная. Просто… Просто я представляла рядом с нашим мальчиком нечто более академическое что ли… А тут розовые волосы…
— Радуйся, что не карьеристка и по головам не ходит! — упрямо защищал невестку Миша.
— Зато по ногам так и норовит. Иноходец какой–то! Ну ладно, не будем обсуждать, — наконец миролюбиво кивнула Ольга Павловна, ушла наливать себе и мужу кофе, хлопала холодильником, размышляя, сделать ли себе бутерброд, застыла у окошка, вспоминая, как мило и шумно жили в общаге, ну и что, что тесно, зато там было как–то легко, немного бесконтрольно и… И спокойно. Михаилу, как молодожену, выделили малюсенькую комнатенку, отдельную, узкую, как пенал, и с окном во всю стену. Оля развесила там плакаты с любимыми артистами, красила ногти и пела. Ох, как же давно она не пела, как–то не по возрасту что ли… Жаль, что потом, забеременев, Ольга стала практически задыхаться в их с Мишей норке, врачи велели переезжать.
Жить с Мишиными родителями было трудновато. У них свои устои, традиции, привычки. Свекр первое время забывал, что не один в квартире, что там страдает токсикозом Оля, и разгуливал по кухне в «семейниках», потом жена купила ему шорты с пальмами, яркие, синтетические. Они шуршали всякий раз, как их хозяин дефилировал по коридору, что свекра крайне раздражало…
Были и конфликты на кухне по поводу рецептуры приготовления, и недомолвки с дутьем щек, и шушуканья.
Дальше была кооперативная квартира, (вот эта самая, которую теперь отдали Ромке с женой), — восторг и трепет, — рос Роман, креп брак его родителей, множилась коллекция статуэточек.
Зачем Оля стала их собирать? Хотелось чего–то немного изысканного. Ольга Павловна уже перестала быть той простенькой девчонкой, что ела тушенку с макаронами и пела песни, не стесняясь быть услышанной. Она выросла, расправила крылья, приосанилась. И… И стала честолюбивой. Сначала было только три статуэтки — грибница боровиков с грибочками, балерина, завязывающая пуанты, и тигр.
Всё это достояние пряталось за стеклом в буфете. И как–то раз пришли в гости Мишины новые коллеги, он как раз сменил работу и вот, решил пригласить ребят к себе. Оля тогда очень старалась, приготовила ужин, была мила и любезна, а уж когда спросили, не увлекается ли она керамофилией, то сначала покраснела, подумав, что это что–то непристойное, а потом, увидев, как всем нравится ее балерина, закивала. И стала коллекционировать, накупила книг, читала, разбиралась, сама себе удивлялась. Многое успела собрать до перестройки, потом было уже очень дорого, да и страшновато вот так тратить деньги на фарфор, когда у Ромки не нет новых брюк и неизвестно, где их достать.
Иногда меняла статуэтки на нужные вещи. было и такое. Но об этом Ольга вспоминать не любила, переживала…
И вот теперь они, Ольга и Миша, уходят, оставив в квартире, слышавшей их любовь, воспоминания и статуэточки, чтобы новый брак, молодой, дай бог не скоропалительный, тоже мог взраститься, окрепнуть и расцвести бутонами. Под этим женщина подразумевала, разумеется, внуков…
Брак Ромки взрастился в Дениску, тот тянул ручонки к грибочкам и балеринам, Маша брать не разрешала.
— Ну что же ты наделал, сынок?! — отчитывала она его, если мальчик все же добирался до вожделенной игрушки и ронял ее, чуть не разбив. — Бабушкино же! Бабушкино!
Пару раз Дениска не удержал в слабенькой ручонке красивую игрушку, и коллекция уменьшилась на одного пузатого купца в длинной шубейке и высокой шапке и веселую девчонку, идущую пасти коров.
— Почему именно коров? — удивлялась Маруся.
— Потому что мама купила это в Метельково, и ей сказали, что девчонка эта у них была пастушкой, известна на всю область. Но мне кажется, что врали. Втюхали, и рады.
— Ой, жалко как, если и правда известна на всю область… Всё, Ром, надо шкаф делать. Спасать надо вещи–то!
И делали шкаф, запирали дверцы, Денис подковыривал, стучался, но манившие его фигурки не открывали...
— Прямо как Грановитая палата! Куда не посмотришь, везде раритеты и антиквариаты! — восхищались Марусины подруги, приходя к ней в гости, а потом трещали о хвостах и лапах, о зубах и крыльях своих пациентов…
Маруся, уже не с розовыми волосами, а вполне себе обычная, вздыхала, улыбалась и придумывала, что же скажет свекрови, когда та наконец заметит исчезновение пастушки. Как–то уладилось, Ольга Павловна отнеслась к потере пастушки мужественно.
«Ну раз Дениска… Я не стану его ругать!» — сказала она и налила себе ещё одну чашку чая.
…А вот сегодня сказать было нечего. Маша вытирала пыль с той самой лошади, «от начальника», и грохнула ее.
— Ром, я не знаю, как так вышло! Она просто выскользнула из рук! Я, правда, не хотела! Ром, чего делать–то теперь? Я не склею! Это ж не гипс на лапу наложить…
Маша ползала по полу и собирала осколки, пока Дениска не кинулся ей помогать.
— Мда… Мама сказала, что лошадь точно заберет, ей даже отведено самое лучшее место, это же антиквариат! — подливал масла в огонь муж, а Маша, как пазл, пыталась собрать лошадку. Ничего не выходило.
— Может, я сбегаю, в универмаге что найду? Может, не заметит? Пригляди за Денисом, я быстро! — вскочила она на ноги, осколки опять просыпались на пол.
И тут раздался звонок в дверь. Ольга Павловна никогда не открывала сама, хотя ключ у нее был.
— Ма, ну чего ты топчешься, зашла бы! — махал на все эти условности рукой сын, но она не поддавалась.
— Теперь это Машин дом… Ну и твой тоже, — добавляла она. — Я не вмешиваюсь. И не настаивай, я не буду входить без вашего ведома, — качала женщина головой.
Вот и сегодня свекровь сначала тактично позвонила.
— Надо открыть… — прошептала Маша. — Она же там ждет, волнуется. Что–то она рано.
Роман пошел в прихожую, раздались привычные звуки — скрип двери, звон металлической цепочки сумочки Ольги Павловны о стеклянную столешницу, поцелуи, шуршание пакетов. Но все же в этот раз всё шло как–то не так. Ольга не отдувалась, не ругала двор и то, что негде припарковаться, не сообщала, снимая сапоги, последние новости.
— Привет, сынок… Машенька, добрый вечер… — пролепетала гостья. — Дениска, умница, ну иди, поцелую!
Мальчишка бежал со всех ног к бабушке обниматься.
— Не холодно тут у вас? Отопление никак не включат. Вам бы с Денисом к нам на дачу, зря что ли строили? Маш, может, отпуск возьмешь? — И устало опустилась на стул.
Маруся свекровь такой еще никогда не видела. Обычно она полна энергии, а сегодня...
— Как добралась, мам? Ты чего? Будто случилось что… — нахмурился Рома. — Или ты уже заметила? Мам, тут такое дело… — начал он мямлить. — Мам, конь…
— Ольга Павловна, это я виновата! Я протирала пыль, как вы просили, сухой тканью, и лошадка, ну та, с суставами, она выскользнула. Я… — Маша раскраснелась, вытянула вперед ладони, на которых лежали осколки. — Я куплю другую, я найду, наверняка есть еще… Это же не единственный экземпляр… Я нечаянно, понимаете?
— Лошадь? Ну, вряд ли их был табун, Маша… Да и бог с ней! — безнадежно махнула рукой свекровь.
И Маруся совсем расстроилась. Ольга Павловна — очень хорошая свекровь, идеальная, замечаний не делает, не лезет с советами, всегда на подхвате, если что–то надо помочь с Дениской. А она, Маша, её так подвела. И на отведенное место в шкафчике не встанет больше больная лошадка.
А ведь Оленька с ней иногда даже разговаривала. Ни с кем — ни с балериной, ни с пастухами, ни с охотниками — не говорила, а с лошадью беседовала.
— Ну найдем другую, даже лучше! — уговаривала ее Маша, как будто это Дениска потерял в песочнице машинку и не может найти. — Ну что вы так расстроились? На вас лица нет! Разве можно так переживать из–за коняги? Вот, клеймо осталось, мы найдем, мы достанем…
— Ой, Маша, что мне этот конь... — перебила ее свекровь. — Я б его сто лет не видела! Мне его начальник на работе подарил, я не выкидывала, потому что он же приходил к нам в гости, проверял, стоит ли на месте подарок. Разбила и разбила. К счастью! А вот я… — Ольга Павловна сокрушенно бросила руки на колени.
Рома и Маруся испуганно переглянулись. Что–то страшное случилось, что–то с ней или отцом!
— Ма, ну чего ты тянешь–то? Папа заболел? Вы взяли кредит? Мошенники приходили? Что?! — Ромка навис над матерью, а она жалобно, виновато поглядела на него снизу вверх.
— Ромочка, ты прости меня, слепую курицу, я твою машину поцарапала. Я парковалась, было не очень удобно, я думала вырулить, но кольнуло в пояснице, там совсем миллиметр был, и я… В общем, там большая, жирная царапина. Вот. И я не сержусь за лошадь, правда! И Дениску на все лето я на дачу заберу, и…
Но этого Рома уже не слышал, он мчался по лестнице вниз...
Роман купил машину неделю назад, еще не привык к запаху в салоне, не отполировал прикосновениями рук оплетку руля, не завалил бардачок ненужным хламом. Он только начал ею наслаждаться. И выходил утром проверить, хорошо ли все с машиной, и вечером тоже выходил, заодно прогуливался с сыном. И любовался, любовался, любовался…
Роман выскочил из подъезда, помчался по тротуару. На него удивленно воззрились бабульки, с которыми он всегда здоровался, а теперь вот даже не кивнул.
— Ишь, ты! Куда же он так шустро–то? — спросила одна.
— Кошелек, небось, в магазине забыл. Я тоже, когда забыла, так бежала, — ответила другая.
— Ты? бежала? Окстись, Тонька! Ты ходишь–то с трудом, тоже мне спринтер!
Антонина пожевала губами.
— Ну, может не так, но бежала. В меру сил. А потом оказалось, я кошелек в карман плаща положила.
Старушки замолчали, глядя, как Роман Михайлович копошится вокруг своей машины, припадает вниз, рассматривает, гладит, шевелит губами.
В сумерках царапину было не разглядеть, и тогда Рома вынул смартфон, стал светить. Вот она! Вот она, царапина! Жирная, какая–то ржаво–коричневая…
— Ну, мама! Ну как так можно? Тут места же — колесница проедет! Как можно было так задеть?! — возмущенно шипел он, гладил рану своего боевого скакуна, кривился. А потом царапина стала как–то осыпаться глинистыми кусочками и скоро вовсе исчезла. Грязь просто, эмаль на месте, все в порядке.
…Роман зашел в прихожую. Дома было тихо, только в гостиной горел свет, катал на полу машинки Денис, а мама и Маруся сидели за столом, пили чай и шушукались о чем–то.
— Ну? — строго спросил их он. — Что решили? Продадим наших фарфоровых друзей? А? Надо же чем–то платить за ремонт, мама!
— Ромочка, милый, я продам. Я всё продам. Но… Но вот только эту девочку с шишкой и вон того льва, а еще петуха и медведей я оставлю. Ну и вот эту собаку, — Ольга Павловна уже стояла рядом с полками, перебирала статуэтки и рассказывала, на каких барахолках, у каких стариков и потрепанных женщин она их покупала, как торговалась, как потом радовалась, что купила, бежала домой, спрятав покупку у сердца. — Я больше не сяду за руль… Никогда не сяду, Рома! Только не сердись!
— Не сердиться? А помнишь, мама, как я разбил вазу, розовый хрусталь, твою любимую? Ты ругала меня и наказала даже. И на день рождения к Кирюхе я не пошел, помнишь?! — сердито гундосил Роман.
— Помню. Каюсь, перегнула палку.
— А помнишь, как я пролил чернила на твое платье? Сколько было шума!
— Помню. Прости.
— Ну вот и я… Я… — Ромка набрал побольше воздуха, Маруся жестикулировала, чтобы он прекратил, потому что ладошки свекрови уже были совсем потными. — Я…
— Ну не тяни уже, сынок. Я готова, — Ольга Павловна встала, как приговоренная, пошла к выходу. — Уйти мне?
— Рома! — крикнула Маруся.
— Баба! — вскочил Дениска.
И все посмотрели на Романа.
А тот сел, налили себе чай, нарочито медленно отсыпал три ложки сахара, а уж потом добавил:
— Ой, да ладно, мам, там просто грязная полосочка была. Не бери в голову. Так ты статуэтки–то забираешь? Тебе в багажник положить? Да садитесь, чего стоите, как не родные? Маш, пирог вышел превосходный. Варенья бы мне…
Жена дала ему подзатыльник, спросила у Ольги Павловны, не нужны ли ей сердечные капли, налила всем ещё чаю, а потом вместе упаковывали фарфор, шурша газетами и нарезая бечевку. Ольга Павловна и Михаил Львович наконец достроили дачу, коллекции жены Миша отвел отдельный закуток под лестницей, установил витрины, сделал подсветку. Для коняги приготовил почетное место.
— Миш, коня не будет, — сообщила, вернувшись уже ближе к полуночи, Оля. — Его Маруся разбила.
— Ну а ты чего? Испепелила её? — сонно спросил Михаил.
— А я махнула рукой. Ну конь и конь. Он, вон, больной был какой–то, неправильный. На его место я поставлю балеринку. Ох, устала я… Опять у них во дворе места не было, кошмар! И Ромкину машину кто–то поцарапал, а потом оказалось, что не поцарапал. И… — тараторила Оля.
— Я накладываю на тебя штраф, Лёля, мне Рома уже все рассказал. На выходных идем на концерт.
— Но ты же знаешь, я не люблю… Да и не в чем! — возмутилась она.
— Ну это же штраф! Значит, пойдешь, в чем есть, — отрезал Миша, позевал еще, да и пошел спать…
На концерте Ольгу Павловну, разглядывающую музыкантов в бинокль, кто–то потрепал по плечу, очень компанейски.
— А? — обернулась она, не отрывая бинокля от глаз.
Совсем близко от себя, в три раза увеличенного, она увидела бывшего начальника.
— Оленька! А вы недурно сохранились! Всё еще бережете моего коня? Боже, как я его выбирал, как искал, знал, что вы любите такие вещи. Оля, я бы навестил вас и… — басил ей на ухо мужчина, толкал ее руку с окуляром своим раздутым, обтянутым белой рубашкой животом, тяжело дышал.
— Иван Кириллович? Надо же… — поджала губы Оля. — И вы здесь? За что отбываете?
— Что, простите? — растерялся он.
— Я говорю, не ожидала вас тут увидеть! А коня… Коня разбили. Знаете, вышло так, что разбили. Вы к нам лучше не приходите, чего вам расстраиваться! — пожала Ольга плечами и снова принялась рассматривать музыкантов.
Хорошо все же, что Маруся кокнула лошадку. Она — последний узелок, связывающий Олю и Ивана Кирилловича. Ох, как он за ней ухаживал, как увивался, коня этого подарил, а Лёля и любить его не любила, но и прогнать боялась, начальник все–таки! Так и принимала у себя в гостях, а Миша жутко ревновал…
Но теперь всё. Свобода! И работы больше нет, и лошадка в виде черепков вынесена на улицу.
— Ну и ладно. Не очень–то и хотелось. Я его за копейки купил в хозяйственном. А вы поверили, что он антикварный? Ну вы даете! — Иван усмехнулся, подтолкнул Олю в спину, хотел еще что–то добавить, но тут рядом с ним замаячил Миша в строгом праздничном костюме и при галстуке. Его Иван Кириллович побаивался, поэтому ушел.
— На секунду тебя оставить нельзя, уже вокруг тьма мужиков! — проворчал Михаил, сунул Оле упаковочку орешков. — На вот, держи, жаль моя! Всё! Всё, начинается! Тихо!
Он быстро сел, тут же погасили свет, и оркестр заиграл что–то заунывно–писклявое. Ну ничего, Ольга потерпит. Ну и пусть ноют в такт музыке зубы, ничего! У каждого свои интересы, и Ольга будет их уважать.
— Миш, а давай еще коллекционировать сервизы? Я видела такой замечательный сервиз… — зашептала она, но Миша только махнул рукой. Ему сейчас не до чего, у него концерт.
У кого–то фарфор, у кого–то машина, а у него — вот эта музыка, и оставьте вы его ради бога! Про сервизы после! И да, она разрешит. Пусть Олюшка коллекционирует все, что угодно, а он будет набивать полочки и делать витрины. Наверное, это любовь. Маша надеется, что у них с Ромкой будет все так же, очень бы хотелось…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".