Утречка, читатели! Вклинюсь сперва с книгой, дочитанной на борту.
Всю жизнь за плечом его гения
Юлия Волкодав. Лучанские
Четвёртая книга из серии "Триумвират советской песни"
Аннотация
Я - Ольга Лучанская. Я не певица, не актриса, даже не поэтесса. Я - жена. Я из тех, кто всегда в тени своих великих мужей. Нас не знают по именам, а узнают только по фамилиям. Мы не любим прессу, мы редко выходим в свет, а наша участь - ждать, понимать и любить. Иногда вдохновлять, а порой и защищать - от людской молвы, от недобрых взглядов, а порой и от целого мира. Мне пришлось защищать. И сегодня я расскажу вам свою историю.
Этот роман поднимает две темы, из-за которых его непросто читать:
1. Ковид, который изрядно помотал нервы всем и натворил бед
2. И "женщина, посвятившая себя мужу"
Вторая особенно непонятна в наш эгоистичный век. А как же самореализация? Осознанность и прочее выгорание?!
Как спел недавно Шнур: "Прости, в твоей осознанности тоскливо ё____тые все собрались личностно расти!"
Ключевым словом здесь будет именно "тоскливо", потому что несмотря ни на какие жизненные выверты Ольга всю жизнь действительно любит своего Яшу. Небезосновательно, к слову. И без него, любого, своей жизни не представляет.
Все их семейные перипетии, личностные драмы, пройдут перед глазами Ольги, когда они с мужем окажутся в 2020 году в красной зоне "Коммунарки". Помните, как в самом начале пандемии у нас была истерия, что вирус в страну завёз Лев Валерианович Лещенко? Вот эту историю в своём романе автор и обыграет.
🎤🎹 Напомню, что Юлия Волкодав пишет о советской эстраде, заходя в российскую постольку, поскольку 🎹🎤
Молодая студентка МГИМО Ольга, впервые оказавшись на отдыхе на море одна, совершенно случайно знакомится с поэтом Яковом Лучанским, певцом БАМовской стройки.
Ей настолько не нравятся его стихи, что она с концерта уходит, что подстёгивает Якова найти её после. Ему тоже не нравятся свои комсомольские стихи. Зато ему понравилась Ольга.
В целом да, это любовный роман (на некоторых моментах я отчётливо себе представляла, как у Майи бы загорелось вот тут и тут😂), но и семейная сага. Роман о женщине, потому что, девочки, да, так тоже можно, но сложно.
Моим любимым женским персонажем в книге стала Идель Михайловна, старшая сестра Якова.
-Ты дура? - прямо спросила Ида, не с издёвкой, а с каким-то почти научным интересом.
А лавры любимого мужского персонажа стяжал, конечно же, свёкр Ольги, Михаил Ефимович Лучанский, старый полковник КГБ.
О любви.
О том, какая она в золотую осень жизни после всех испытаний:
Боже мой... Ночь, ковидный госпиталь, закрытый бокс, а мы разговариваем о литературе. В стопятидесятый раз обсуждаем Булгакова, которого Яша боготворит и к которому я отношусь сдержанно, как ко всей отечественной прозе в целом.
Я знала, как говорить с ним о стихах. Я знала, как указать на слабое место, я умела определять эти слабые места. Я разбиралась в его творчестве и могла сравнить новое со старым, провести анализ в контексте литературного наследия. И даже в контексте литературного наследия его собратьев по перу. И Яша, я знаю, это ценил.
Ну и да, я люблю Волкодав вот за этот смех, сквозь слёзы:
Интересно, а как выживает фикус в красной зоне? Здесь же всё обрызгивают дезинфицирующими растворами.
- Фикус недавно поставили, - словно прочитала мои мысли медсистричка. - К приезду САМОГО. Сдохнет он у нас.
- Кто? - уточнила я.
- Фикус, прости господи. А вы что подумали? - засмеялась медсестра.
Яша с мягкой подачи Оли станет поэтом-песенником и именно тогда к нему придёт всесоюзная слава. А вместе с ней и искушение яркими певицами, ага.
Зато на страницах книги мелькнёт и Андрей Кигель.
Юлия пишет ёмко, но ярко. Рекомендую. В моих планах собрать у себя весь "Триумвират" когда Rugram издаст "Волка" и "Маэстро".
#любовный_роман #современная_проза #октябрина
Мы всё ближе и ближе подходим к Волгограду.
Вчера вечером по судну объявили, что всем туристам нижней палубы надо собраться у своих кают - команда придёт задраивать иллюминаторы.
-Ура! Штормовое! - обрадовался папа и принялся ждать болтанку.
О, нет! Погода чудесная!
А вот мошка о которой нас предупреждала уважаемая @Лампа - это да. Ну или это ещё не мошка, потому что не кусается, а какие-то водные недострекозы.
Короче, мне в каюте душно. Я постоянно окно опускаю. Поэтому папа жалуется, что холодно и гоняет этих чертей насекомых. Накануне играл в догонялки с большим майским жуком, сегодня фехтовал полотенцем с мошками.
Сейчас прочитает, мне ещё люлей отвесит 😁
#октябрина
Через несколько часов мы придём в город-герой Волгоград и сразу же отправимся на Мамаев курган
Виктор Платонович Некрасов. В окопах Сталинграда
В этом году, читая книги о войне, я постоянно задаюсь двумя вопросами:
❓ почему мы это не проходили в школе?
❓каким чудом советские солдаты остались людьми и не истребили подчистую немцев после ВСЕГО ЭТОГО?
Аннотация
«В окопах Сталинграда» (впервые опубликованная в 1946 году) шла к читателю непросто и появилась в печати лишь благодаря настойчивости Александра Твардовского, однако именно с нее началась слава одного из лучших направлений в отечественной литературе о Великой Отечественной войне – «лейтенантской прозы». Простая и человечная, во многом автобиографичная, полная точных деталей и выразительных характеров, повесть Некрасова – истинный гимн «маленьким людям», выигравшим большую войну, обычным людям, ставшим частью великого подвига.
Душевная, во многом приключенческая. Полная и полынной горечи, и счастливых слёз. И просто слёз.
Лейтенантская проза.
За эту книгу автор получил Сталинскую премию
Честно говоря, я долго думала, как написать этот отзыв. Но как найти подходящие слова, чтобы выразить такое:
Последнюю открытку от матери я получил через три дня после сообщения о падении Киева. Датирована она была еще августом. Мать писала, что немцев отогнали, канонады почти не слышно, открылся цирк и музкомедия. А в общем: «Пиши чаще, хотя я и знаю, что у тебя мало времени, – хоть три слова…»С тех пор прошло десять месяцев. Иногда я вынимаю из бокового кармана открытку и смотрю на тонкие неразборчивые буквы. Они расплылись от дождей и пота. В одном месте, в самом низу, нельзя уже разобрать слов. Но я их знаю наизусть. Я всю открытку знаю наизусть…
......
Неужели я уже никогда ее не увижу? Маленькую, подвижную, в золотом пенсне и с крохотной бородавкой на носу. Я любил ее целовать в детстве – эту бородавку.Неужели никогда больше не будем сидеть за кипящим самоваром с помятым боком, пить чай с любимым маминым малиновым вареньем… Никогда уж она не проведет рукой по моим волосам и не скажет: «Ты что-то плохо выглядишь сегодня, Юрок. Может, спать раньше ляжешь?» Не будет по утрам жарить мне на примусе картошку большими круглыми ломтиками, как я люблю…
Горечь мальчишки, вчерашнего выпускника института, лейтенанта отступающей армии... Армии, не сумевшей защитить матерей и бабушек... Родные города. Да, мы пойдём вперёд, конечно же Красная Армия пойдет вперёд, кричат политруки... Но мама сейчас там. У немцев. Одна. А впереди только пыль дороги и полная сумятица отступающей армии.
Я и теперь иногда гуляю по Крещатику. Завернусь в плащ-палатку, закрою глаза и иду от Бессарабки к Днепру. Останавливаюсь около «Шанцера» – это самый лучший в мире кинотеатр. Так казалось нам в детстве. Какие-то трубящие в длинные трубы скульптуры вокруг экрана, жертвенники с трепещущими, словно пламя, красными ленточками и какой-то особый, возбуждающий кинематографический запах. Сколько счастливых минут пережил я в этом «Шанцере»!.. «Индийская гробница», «Багдадский вор», «Знак Зерро»… Бог ты мой, даже дух захватывает!..
Воспоминания детства, согревающие между разрывов снарядов...
Милый, милый Киев…Как все это сейчас далеко! Как давно все это было, боже, как давно! И институт когда-то был, и чертежи, и доски, и бессонные, такие короткие ночи перед экзаменами, и сопроматы, и всякие там теории архитектурной композиции, и еще двадцать каких-то предметов, которые я уже все забыл…Нас было шестеро неразлучных друзей: Анатолий Сергеев, Руденский, Вергун, Люся Стрижева и веселый маленький Шурка Грабовский. Его почему-то все «Чижиком» звали. Вместе учились, вместе всегда за город ездили. Во всех конкурсах всегда вместе участвовали. Кончили институт – в одну мастерскую пошли. Только-только принялись за работу, новые рейсшины, готовальни купили, и…Чижик под Киевом погиб – в Голосееве. Мне еще мама об этом писала. Он лежал у нее в госпитале – обе ноги оторвало. Об остальных ничего толком не знаю. Вергун, кажется, в окружение попал. Руденского, как близорукого, не мобилизовали, и он, кажется, эвакуировался. Он провожал меня еще на вокзал. Анатолий связистом будто стал – кто-то говорил, не помню уже кто.А Люся?.. Может быть, она все-таки эвакуировалась? Вряд ли… У нее старая больная мать
И такие разные боевые товарищи:
Он здорово осунулся за эти дни: нос лупится, кокетливые когда-то – в линеечку – усики обвисли, как у татарина. Что общего сейчас с тем изящным молодым человеком на карточке, которую он мне как-то показывал? Шелковая рубашечка, полосатый галстук с громадным узлом, брючки-чарли… Дипломант художественного института. Сидит на краю стола в небрежной позе, с палитрой в руках и с папиросой в зубах. А сзади большое полотно с какими-то динамичными, устремленными куда-то фигурами…А на другой карточке славненькая, с чуть-чуть раскосыми глазами девушка в белом свитере. На обороте трогательная надпись не окрепшим еще почерком.Всего этого нет… И полка нет, и взвода, и Ширяева, и Максимова. А есть только натертая пятка, насквозь пропотевшая гимнастерка в белых разводах, «ТТ» на боку и немцы в самой глубине России, прущие лавиной на Дон, и вереницы машин, и тяжело, как жернов, ворочающиеся мысли.
Со всей страны в одной беде, в одном строю
у меня и раньше были друзья. Много друзей было. Вместе учились, работали, водку пили, спорили об искусстве и прочих высоких материях… Но достаточно ли всего этого? Выпивок, споров, так называемых общих интересов, общей культуры?Вадим Кастрицкий – умный, талантливый, тонкий парень. Мне всегда с ним интересно, многому я у него научился. А вот вытащил бы он меня, раненого, с поля боя? Меня раньше это и не интересовало. А сейчас интересует. А Валега вытащит. Это я знаю… Или Сергей Веледницкий. Пошел бы я с ним в разведку? Не знаю. А с Валегой – хоть на край света.На войне узнаешь людей по-настоящему. Мне теперь это ясно. Она – как лакмусовая бумажка, как проявитель какой-то особенный. Валега вот читает по складам, в делении путается, не знает, сколько семью восемь, и спроси его, что такое социализм или родина, он, ей-богу ж, толком не объяснит – слишком для него трудно определяемые словами понятия. Но за эту родину – за меня, Игоря, за товарищей своих по полку, за свою покосившуюся хибарку где-то на Алтае – он будет драться до последнего патрона. А кончатся патроны – кулаками, зубами… вот это и есть русский человек.
И обыденное начало трагедии Сталинграда:
У входа в вокзал квадратный черный громкоговоритель простуженно хрипит:– Граждане, в городе объявлена воздушная тревога. Внимание, граждане, в городе объявлена…Последние дни по три-четыре раза в день объявляют тревоги. На них никто уже не обращает внимания. Постреляют, постреляют, самолета так и не увидишь, и дадут отбой.
Борщ действительно замечательный. Мясной, со сметаной. И откуда-то даже тарелки – красивые, с розовыми цветочками.– Совсем как в ресторане, – смеется Игорь, – еще бы подставки под ножи и треугольные салфеточки в стакане.И вдруг все летит. Тарелки, ложки, стекла, висящий на стене репродуктор…Что за черт!Из-за вокзала медленно, торжественно, точно на параде, плывут самолеты. Я еще никогда не видел такого количества. Их так много, что трудно разобрать, откуда они летят. Они летят стаями, черные, противные, спокойные, на разных высотах. Все небо усеяно плевками зениток.Мы стоим на балконе и смотрим в небо. Я, Игорь, Валега, Седых. Невозможно оторваться.Немцы летят прямо на нас. Они летят треугольником, как перелетные гуси. Летят низко – видны желтые концы крыльев, обведенные белым кресты, шасси, точно выпущенные когти. Десять… двенадцать… пятнадцать… восемнадцать штук… Выстраиваются в цепочку. Как раз против нас. Ведущий переворачивается через крыло колесами вверх. Входит в пике. Я не свожу с него глаз. У него красные колеса и красная головка мотора. Включает сирену.
грохот. Все дрожит мелкой противной дрожью. На секунду открываю глаза. Ничего не видно. Не то пыль, не то дым. Все затянуто чем-то сплошным и мутным. Опять свистят бомбы, опять грохот. Я держусь за перила. Кто-то сжимает мне руку, точно тисками, выше локтя. Лицо Валеги – остановившееся, точно при вспышке молнии. Белое, с круглыми глазами и открытым ртом. Исчезает.Сколько это длится? Час, два или пятнадцать минут? Ни времени, ни пространства. Только муть и холодные шершавые перила. Больше ничего.Перила исчезают. Я лежу на чем-то мягком, теплом и неудобном. Оно движется подо мной. Я цепляюсь за него руками. Оно ползет.Мысли нет. Мозг выключился. Остается только инстинкт – животное желание жизни и ожидание. Даже не ожидание, а какое-то – скорей бы, скорей, что угодно, только скорей.Потом мы сидим на кровати и курим. Как это произошло, я уже не помню. Кругом пыль
сидим и курим. Я вижу, как дрожат пальцы у Валеги. У меня, вероятно, тоже. Седых потирает ногу. У Игоря большой синяк на лбу. Пытается улыбнуться.Выхожу на балкон. Вокзал горит. Домик правее вокзала горит. Там, кажется, была редакция какая-то или политотдел. Не помню уже. Левее, в сторону элеватора, сплошное зарево. На площади пусто. Несколько воронок с развороченным асфальтом. За фонтаном лежит кто-то. Брошенная повозка, покосившаяся, точно на задние лапы присела. Бьется лошадь. У нее распорот живот и кишки розовым студнем разбросаны по асфальту. Дым становится все гуще и чернее, сплошной пеленой плывет над площадью.
Я спрашиваю, который час. Пенгаунис смотрит на часы. Без четверти девять. Из библиотеки мы пришли около семи. Значит, бомбежка длилась почти два часа.
Город горит. Даже не город, а весь берег на всем охватываемом глазом расстоянии. Трудно даже сказать – пожар ли это. Это что-то большее. Так, вероятно, горит тайга – неделями, месяцами на десятки, сотни километров. Багровое клубящееся небо. Черный, точно выпиленный лобзиком силуэт горящего города. Черное и красное. Другого нет. Черный город и красное
Всё это ломает память, ломает волю, корежит здравый смысл. Но это только начало...
В детстве я любил рассматривать старый английский журнал периода войны четырнадцатого года. У него не было ни начала, ни конца, зато были изумительные картинки – большие, на целую страницу: английские томми в окопах, атаки, морские сражения с пенящимися волнами и таранящими друг друга миноносцами, смешные, похожие на этажерки, парящие в воздухе «блерио», «фарманы» и «таубе». Трудно было оторваться.
.....
Мне казалось, что ничего более страшного и величественного быть не может.
Сейчас мне вспоминается эта картинка. Она неплохо была исполнена. Я до сих пор помню в ней каждую деталь, каждый завиток клубящегося дыма, и мне вдруг становится совершенно ясно, как бессильно, беспомощно искусство. Никакими клубами дыма, никакими лижущими небо языками пламени и зловещими отсветами не передашь того ощущения, которое испытываю я сейчас, сидя на берегу перед горящим Сталинградом.
На том берегу идет бой. Трассирующие очереди пулеметов и автоматов стелются по самому берегу. Неужели немец уже до воды добрался? Несколько длинных очередей перелетает через Волгу и теряется на этой стороне.
Зато, что не меняется в армии веками, так это дурь некоторых офицеров.
– Восемьдесят семь лет назад именно поэтому и стоял Севастополь, что собратья наши – саперы – и тот же Тотлебен сумели создать почти неприступный пояс инженерных сооружений и препятствий. Французы и англичане и даже сардинцы тоже уделяли этому вопросу громадное внимание. Мы знаем, например, что перед Малаховым курганом…
Он подробно, с целой кучей цифр, рассказывает о севастопольских укреплениях, затем перескакивает на русско-японскую войну, на Верден, на знаменитые проволочные заграждения под Каховкой.
– Как видите, – он аккуратно прячет схемы расположения севастопольских ретраншементов и апрошей в папку с надписью «Исторические примеры», – работы у нас непочатый край.
......
Покорнейше буду вас просить ежедневно к семи ноль-ноль доставлять мне донесения о проделанных за ночь работах: А – вашими саперами, В – дивизионными саперами, С – армейскими, если будут, а я надеюсь, что будут, саперами, D – стрелковыми подразделениями. Кроме того…
Бумажка опять испещряется цифрами – римскими, арабскими, в кружочках, дужках, квадратиках или совсем без оных.
Прощаясь, он протягивает узкую руку с подагрическими вздутиями в суставах.
– Особенно прошу вас не забывать каждого четырнадцатого и двадцать девятого присылать формы – 1, 1-б, 13 и 14.
И месячный отчет – к тридцатому. Даже лучше тоже к двадцать девятому. И еженедельно сводную нарастающую таблицу проделанных работ. Это очень важно…
Ночью за банкой рыбных консервов Лисагор весело и громко хохочет.
– Ну, лейтенант, пропал ты совсем. Целую проектную контору открывать надо. Тут за три дня и прочесть-то не успеешь, что он написал. А с этими лопатами и шестнадцатью саперами за три года не сделаешь.
В книге, помимо лирики много и боёв. Таких будничных ежедневных подвигов, поражающих воображение. Многое мы видели в боевиках и хмыкали: человек так не может! Спецэффекты!
А ещё в книге совсем мало идеологии. Она тоже будничная, логичная и лаконично-правильная.
Книга впечатляющая. Но не рекомендую вам читать послесловие автора, которое он написал к сорокалетию Победы. По крайней мере, не читайте сразу. Впоследствии автор уехал в эмиграцию в Израиль и разочаровался в СССР и считал, что подвиг их поколения полностью обесценен дальнейшей политикой государства.
Естественно, автор имеет право на своё мнение, но впечатление от книги сразу же смазывается, как будто сам автор перечёркивает написанное.
А написал он в 1943-ем в госпитале после ранения честно и потрясающе.
#русская_литература #Победа80лет #октябрина
Горели дни пылали ноченьки
И смерть летала хохоча
Нам не нужны чины и почести
У нас есть звёзды на плечах
Пусть глупый держит за мальчишек нас дурак смеётся за спиной,
Но выполняли мы любой приказ ведя солдат в неравный бой
Подняв спирты в атаку первыми бросали юные тела,
А сколь под звёздами фанерными лежит нас с Буга до Днепра
Волгоград - город, который вызывает уважение.
Даже безотносительно знания его истории, архитектура и планировка отстроенного в стиле советского неоклассицизма (он же - сталинский ампир) после войны города очень строжит.
Ты как будто в Кремлёвский Дворец съездов прибыл на какое-то большое официальное событие.
Погода сегодня ветреная, смахивающая суровое солнце. Но если в такой ветер сбоку смотреть на развивающиеся бетонные одежды Родины Матери, кажется, что ещё миг и она обернётся, шагнув вперёд.
Очень сильные впечатления: солнце, тишина, бетон, вечный огонь под сводом из смальты и только весёлые ласточки, отблескивают ярко-синим!
Ласточки - проныры встречают теплоходы, намекая на дань с камбуза, свистят в воздухе по широченный улицам и даже проверяют ровно ли стоит почётный караул у вечного огня. Им надо быть в курсе всего.
Зато грачи шагают по газонам, как политбюро на пленум! Важные, строгие, вопросительные: "А читали ли Вы Маркса, батенька?"
#октябрина