Палата пахла антисептиком и чем-то сладким — детским молоком. Я лежала, прижимая к груди свёрток в голубой пелёнке, когда в дверь постучали. Не вошли — постучали. Как чужие.
— Войдите, — прошептала я, думая, что это медсестра.
Вошёл Андрей. В руках — не цветы, не подарки. Документы.
— Как себя чувствуешь? — он не подошёл к кровати, остановился у окна.
— Нормально, — я попыталась улыбнуться. — Хочешь подержать сына?
Он взглянул на малыша и отвернулся.
— Лен, нам нужно поговорить.
Что-то в его голосе заставило меня крепче прижать ребёнка. Крошечное сердечко билось под моей ладонью, такое быстрое, беззащитное.
— О чём? — я села на кровати, не выпуская сына из рук.
Андрей достал из кармана сигареты, потом вспомнил, где находится, и сунул пачку обратно.
— Я подаю на развод.
Слова повисли в воздухе, как дым от незажжённой сигареты.
— Что?
— Ты слышала. И ещё… — он наконец повернулся ко мне. — Максим останется со мной.
Я посмотрела на него, не понимая. В ушах шумело, как будто я тонула.
— Как это… останется с тобой?
— Уходи, — он говорил, не глядя на меня. — Сын будет жить с моей новой женой.
Время остановилось. Малыш заворочался у меня на груди, издавая тихие звуки. Я машинально качала его, а слова мужа всё не укладывались в голове.
— Какой новой женой?
— С Викой.
Вика. Секретарша из его офиса. Молодая, без детей, с модными нарощенными ногтями и голосом, как у героини мультфильмов.
— Андрей… — я попыталась встать, но ноги не слушались. — Ты с ума сошёл?
— Я всё обдумал. Вика готова воспитывать Максима. А ты…
— А я что?
Он пожал плечами:
— Ты будешь только мешать. Новые истерики, требования алиментов… Лучше сразу.
Я смотрела на этого человека, с которым прожила пять лет, который ещё вчера говорил, что любит меня. Который девять месяцев гладил мой живот и шептал: “Скоро увидимся, сынок”.
— Ты не можешь забрать у меня ребёнка, — прошептала я.
— Могу. У меня есть адвокат. И свидетели, что ты… неуравновешенная.
— Какие свидетели?
Андрей достал телефон, включил запись. Мой голос, искаженный динамиком:
“Я убью себя, если что-то случится с малышом! Не могу жить без него!”
Это было на седьмом месяце беременности, когда врачи пугали осложнениями. Я плакала от страха, а он… записывал.
— Ты записывал меня? — губы дрожали.
— Эмоциональная нестабильность, — он убрал телефон. — Угрозы суицида. Суд встанет на мою сторону.
Малыш вдруг заплакал — тонко, пронзительно. Я прижала его к себе, и он успокоился.
— Андрей, это твой сын…
— Именно поэтому я не позволю тебе его калечить.
— Калечить?!
— Твоими истериками и депрессиями. Вика стабильная, она даст ему нормальную семью.
Дверь открылась, вошла медсестра с лекарствами. Увидев мужчину, улыбнулась:
— Папа пришёл познакомиться с сыночком?
Андрей кивнул, подошёл к кровати. Я инстинктивно отодвинулась.
— Какой хорошенький, — медсестра заглянула в пелёнку. — Папа как папа. Счастливые вы.
Она ушла. Андрей протянул руки:
— Дай посмотрю.
— Нет.
— Лена, не устраивай сцен. Это мой сын.
— И мой тоже!
Он вздохнул, как от усталости:
— Ладно. Подумай до завтра. Либо ты уходишь сама, либо я забираю ребёнка через суд. Выбирай.
Дверь захлопнулась. Я осталась одна с сыном, который спал, не подозревая, что его судьба решается над его головой.
В коридоре что-то упало со звоном. Я вздрогнула и крепче прижала малыша.
***
Ночью я не спала. Смотрела на сына, на его крошечные пальчики, на ресницы, как у Андрея. Думала о том, как муж целовал мой живот и говорил: “Будем лучшими родителями в мире”.
Где-то между полуночью и рассветом я поняла: сдаваться нельзя.
Утром, когда медсестра принесла завтрак, я попросила телефон.
— Алло, Катя? Это Лена… Мне нужна помощь.
Подруга приехала через час — с опухшими от слёз глазами и решительным лицом.
— Сволочь, — первое, что она сказала. — Где он сейчас?
— На работе, наверное.
— Отлично. У меня есть план.
План оказался простым: пока Андрей считает, что всё под контролем, я собираю доказательства. Катя принесла диктофон и вторую сим-карту.
— Записывай всё. Каждый разговор с ним. А этот номер — для связи с адвокатом. Моя тётя, специализируется на семейных делах.
Андрей пришёл вечером. На этот раз — с цветами и виноватым лицом.
— Привет, — он поставил букет на тумбочку. — Как дела?
Я включила диктофон под одеялом.
— Нормально.
— Лен, я хочу сказать… Вчера я был резковат. Давай всё обсудим спокойно.
— Обсудим что?
Он сел на стул рядом с кроватью:
— Понимаешь, Вика беременна.
Мир качнулся. Я смотрела на него, не веря услышанному.
— Что?
— Четыре месяца. Мы не планировали, но… — он развёл руками. — Она против аборта.
— Значит, ты изменял мне, когда я была беременна?
— Лен, не накручивай себя…
— ИЗМЕНЯЛ?!
Малыш проснулся от моего крика и заплакал. Я качала его, а слёзы капали на его пелёнку.
— Последние полгода, — тихо сказал Андрей. — Ты же сама знаешь, мы почти не…
— Потому что врач запретил! Из-за угрозы!
— Ну да. А мужчине нужно…
Я не верила, что слышу это. От человека, который клялся в любви, который обещал быть рядом всегда.
— И что теперь?
— Теперь у меня будет двое детей. Но воспитывать их будет Вика. Она справится лучше.
— Почему лучше?
— Потому что она не психует по каждому поводу. Помнишь, как ты истерила из-за того, что я опоздал на УЗИ?
Опоздал на три часа. Без предупреждения. Я сидела в больнице одна, думая, что с ним что-то случилось.
— Помню, — сухо ответила я.
— Вот видишь. А Вика понимающая.
Понимающая любовница, которая забеременела от женатого мужчины. Конечно.
— Андрей, — я посмотрела ему в глаза. — Ты серьёзно думаешь, что суд отдаст ребёнка отцу, который изменял беременной жене?
Он усмехнулся:
— А кто сказал, что суд об этом узнает? У тебя есть доказательства?
У меня их не было. Но теперь — есть.
— Подумай до завтра, — он поднялся. — Это последнее предложение.
После его ухода я перемотала запись. Его голос звучал спокойно, почти равнодушно: “Последние полгода… мужчине нужно… она справится лучше”.
Все доказательства измены, пренебрежения интересами ребёнка, эмоционального абьюза записались на плёнку.
***
На следующее утро пришла тётя Кати — Ирина Владимировна, адвокат с тридцатилетним стажем.
— Покажи запись, — первое, что она сказала.
Выслушав диктофон, женщина кивнула:
— Хватит, чтобы его размазать. Измена во время беременности жены, попытка лишить мать родительских прав в пользу любовницы… Судья съест его живьём.
— А если он подаст первым?
— Пусть подаёт. У нас есть козырь.
Она достала из сумки справку:
— Психологическое заключение. Завтра с утра идёшь к специалисту, проходишь тестирование. Докажем, что ты вменяемая мать.
— А его запись? Где я говорю про самоубийство?
— Эмоциональная реакция беременной женщины на угрозу жизни ребёнка. Нормально для материнского инстинкта.
В дверь постучали. Медсестра:
— К вам муж пришёл.
Ирина Владимировна спрятала документы:
— Я посижу в коридоре. Если что — кричи.
Андрей вошёл не один. С ним была она — Вика. Молодая, с аккуратным животиком под обтягивающим платьем.
— Познакомься, — сказал Андрей. — Это Вика.
Вика улыбнулась — приторно, как реклама жевательной резинки:
— Привет! Ой, какой лапочка! — она потянулась к малышу.
Я отодвинулась:
— Не трогайте моего ребёнка.
— Лена, не будь грубой, — одёрнул меня Андрей.
— Ничего, я понимаю, — Вика села на стул, положив руку на живот. — Мамочки всегда ревнивые. Но не переживай, я буду любить Максимку, как своего.
Как своего. Моего сына, которого я выносила, родила, кормлю грудью.
— А своего как будешь любить? — спросила я.
Она погладила живот:
— Одинаково. Они же будут братики.
— Не будут, — твёрдо сказала я.
Андрей нахмурился:
— Лен, мы же договорились…
— Мы ничего не договаривались. Я никого никуда не отдам.
— Тогда увидимся в суде, — он поднялся. — Пойдём, Вик.
Вика встала, снова потянулась к ребёнку:
— Пока, Максимочка. Скоро мы будем жить вместе.
И тут я не выдержала:
— А знаешь ли ты, дорогая, что твой будущий муж изменял мне с тобой последние полгода моей беременности? Пока я лежала на сохранении, рискуя потерять ребёнка?
Улыбка исчезла с лица Вики.
— Что?
— Спроси его. Когда я была на седьмом месяце и врачи запретили интимность, он уже трахал тебя. Романтично, правда?
— Андрей? — Вика повернулась к нему.
Он побледнел:
— Вик, не слушай её. Она психует.
— Значит, правда, — лицо девушки исказилось. — Ты мне говорил, что у вас давно ничего не было!
— Так и было! Последние полгода…
— Пока я была беременна и не могла! — крикнула я.
Вика схватилась за живот:
— Мне плохо…
— Молодец, — Андрей зло посмотрел на меня. — Довела беременную до обморока.
Но Вика уже выходила из палаты, держась за стену. Андрей бросился за ней.
Через минуту в палату вошла Ирина Владимировна:
— Всё слышала. Отлично сработано.
— Что теперь?
— Теперь ждём. Его козыри рассыпались. Любовница в шоке, записи у нас. Дело закрыто.
***
Суд длился месяц. Андрей действительно подал иск о лишении меня родительских прав. Но адвокат оказался прав — его “доказательства” рассыпались в прах.
Запись моих слов о самоубийстве психолог интерпретировала как “нормальную тревожность беременной женщины за жизнь ребёнка”. А вот его запись про измену и намерение передать сына любовнице произвела на судью сильное впечатление.
— Отец демонстрирует неуважение к интересам ребёнка, — сказала судья, — ставя собственные потребности выше благополучия новорождённого.
Вика на суд не пришла. Как выяснилось позже, она сделала аборт и уехала к родителям в другой город.
— Не потянула роль мачехи, — усмехнулась Ирина Владимировна.
Андрея обязали платить алименты и предоставили право видеться с сыном раз в неделю. Под моим контролем.
***
Максиму исполнилось полгода, когда раздался звонок. Незнакомый номер.
— Алло?
— Лена? Это Андрей.
Я уже собиралась повесить трубку, но он торопливо добавил:
— Подожди. Я хотел… извиниться.
— За что именно?
Пауза. Потом тихо:
— За всё. Я был сволочом.
— Был, — согласилась я.
— Можно… можно мне увидеть сына?
— В воскресенье. Как всегда.
— Нет, я не об этом. Можно просто… поговорить? О нём?
Я посмотрела на Максима, который лежал в кроватке и серьёзно изучал свои пальчики. Пухлый, здоровый, улыбчивый малыш.
— О чём говорить, Андрей?
— О том, что я идиот. О том, что потерял самое важное в жизни. О том, что каждую ночь думаю о вас.
— Поздно.
— Я знаю. Но, может быть… может быть, мы могли бы попробовать сначала? Ради сына?
Я долго молчала. Максим захныкал, и я взяла его на руки. Он сразу успокоился, уткнувшись в мою шею.
— Андрей, ты хотел отнять у меня ребёнка в роддоме. Ради любовницы. О каком “сначала” ты говоришь?
— Лен, я был не в себе…
— Ты был собой настоящим. Эгоистом, который думает только о себе.
— Я изменился…
— За полгода? Люди не меняются так быстро.
Тишина в трубке.
— Значит, всё? — его голос дрогнул.
Я погладила сына по головке. Он посмотрел на меня тёмными глазами — такими же, как у отца.
— Ты можешь видеться с Максимом. Быть ему хорошим отцом. Но между нами всё кончено.
— Лен…
— До свидания, Андрей.
***
Максиму год. Он делает первые шаги, говорит “мама” и смеётся, когда я строю ему рожицы. Андрей приходит каждое воскресенье, привозит игрушки, гуляет с нами в парке.
Он изменился — стал тише, внимательнее. Просит прощения взглядом каждый раз, когда берёт сына на руки. Но я не забыла его слова в роддоме: “Уходи, сын будет жить с моей новой женой”.
Некоторые раны не заживают. Они просто перестают болеть.
— Мам, — Максим тянет ко мне ручки.
— Иду, солнышко.
За окном весна, светит солнце, а у нас всё хорошо. Мы справляемся. Я и мой сын.
И больше никого нам не нужно.