Воспоминания Дмитрия Власьевича Ильченко
Бывают в жизни случаи, впечатления от которых часто не изглаживаются из памяти, не потому, что совершилось что-нибудь особенное, а просто от нашего собственного тогдашнего настроения. К таким, памятным для меня случаям, относится посещение императором Николаем Павловичем 1-ой Харьковской гимназии, в которой я воспитывался.
Известно, что император Николай I ежегодно осматривал один или несколько корпусов своей армии. Весною, если не ошибаюсь, 1848 года были назначены маневры в Чугуеве, в сорока верстах от Харькова. Поэтому, ожидая, приезда государя в Харьков, генерал-губернатор Кокошкин (Сергей Александрович) старался, по возможности, украсить город: все белилось, красилось, очищалось; готовилась роскошная иллюминация, стоившая городу до 10000 руб., за что, говорили тогда, Кокошкин получил выговор от государя.
Для нас, юношей, время проходило тогда приятно и весело, потому что, в ожидании посещения великого гостя, в гимназии тоже чистили и белили, так как государь, бывая в Харькове, непременно осматривал все высшие и средние учебные заведения.
Наконец, государь прибыл в Харьков. Вечером город, был буквально залит разноцветными огнями от бесчисленного множества фонарей, плошек, стаканчиков и шаров, увешанных в несколько рядов по всем улицам, которые в начале и в конце замыкались арками или триумфальными воротами с изображением вензеля царского имени.
На другой день, с раннего утра, народ устремился на Екатеринославскую улицу, к дому генерал-губернатора, где остановился государь и сплошной массой покрыл все пространство перед домом, ожидая выхода царя. Известно было, что государь, прежде всего, посетит университет, потом ветеринарное заведение, потом 2-ю гимназию и затем уже 1-ю.
1-я гимназия помещалась в доме, построенном глаголем; внизу расположены были классы и больница, выходившая окнами на набережную, а вверху дортуары, столовая, квартира инспектора и актовый зал с церковью. Здание гимназии не отличалось удобством: классы, я помню, были маленькие, низкие, и коридор очень узок; вообще здание было сужено, хотя постройка его производилась под непосредственным наблюдением помощника попечителя, князя Цертелева.
Директором гимназии был у нас некто Дымчевич, человек с большой научной эрудицией; это скорее был человек науки, а не начальник учебного заведения. Являлся он в гимназию очень редко, раз или два в месяц, и потому мы почти не знали его.
Говоря о начальствующих и служащих в то время в гимназии, я должен сделать маленькое отступление и сказать несколько слов о замечательном гимназическом докторе Николае Ивановиче Рейпольском, обратившем на себя особенное внимание государя своей эксцентричностью.
Зимой и летом, несмотря на мороз и непогоду, он постоянно ходил в одном вицмундире министерства народного просвещения, с толстой палкой в руках, наперевес; короткие панталоны такого же синего цвета, которые всегда закатывались снизу во время непогоды, и большого размера фуражка с необъятным козырьком, совершенно скрывавшим его старческое лицо, довершали весь костюм его; ни калош, ни зонтика, ни перчаток он никогда не носил; никто не видел, чтоб он когда-нибудь ездил на извозчике один или с кем-нибудь.
Будучи врачом во всех учебных заведениях, расположенных в разных концах города, на далеком друг от друга расстоянии, он постоянно ходил пешком, или, вернее сказать, бегал из одного заведения в другое. Речь его отличалась своеобразностью, ему одному свойственной.
Враг всяких неологизмов, он все иностранные слова заменял русскими своего собственного измышления, отчего разговорная речь его выходила иногда очень замысловатой.
Так, например, колоши он называл "мокроступами", шинель "накидалищем", бильярд "шарокаталищем", класс или курс "побегом" и т. п. Бороды и усов он никогда не брил, а обстригал ножницами, отчего лицо его постоянно покрыто было растительностью. Несмотря на его смешные стороны, все его любили и уважали, потому что это 6ыл почтенный, умный, добрый и бескорыстный старик (ему тогда уже было за 60), всегда готовый оказать помощь и услугу всякому знакомому и незнакомому.
Возвращаюсь к прерванному рассказу.
На другой день приезда государя, нам, воспитанникам, приказано было собраться в гимназии в 8 часов утра. Затянутые в мундирчики мы выстроены были наверху, в актовом зале. Начальство ожидало государя внизу. Народ толпился у подъезда. Часу в двенадцатом донесся к нам крик "ура!", и скоро промчался мимо гимназии, на паре лихих, старший полицмейстер, а вслед за ним, открытая коляска, в которой сидел государь император вместе с Кокошкиным, за коляской мчалось множество экипажей со свитой государя.
Император проехал мимо гимназии прямо на Михайловскую площадь, где собран был на смотр инвалидный батальон. Сначала все удивлены были, что государь изменил маршрут; подумали, что он заедет на обратном пути, и решили ждать.
Однако нам, детям, ожидание это нелегко досталось: собранные с 8-ми часов утра и затянутые в мундиры, мы все время были на ногах и ничего не ели, а тут пришлось ждать еще часа три, потому что смотр кончился в третьем часу.
Но когда и на обратном пути государь проехал мимо, начальство решило, что ждать больше нечего, что он, вероятно, не будет. Директор распустил нас по домам, приказал наскоро пообедать и снова собраться на всякий случай, особенно тем, которые жили по близости гимназии. Пансионеров повели в столовую, а мы, своекоштные, рассыпались по домам.
Начальство тоже поспешило "заморить червячка". Все удивлялись, что государь не заехал в гимназию, а между тем случилось следующее:
Генерал-губернатору Кокошкину, как бывшему тогда попечителю Харьковского учебного округа, хорошо известны были порядки в 1-ой гимназии, и ему не хотелось, как видно, показывать ее императору, а потому он и не напомнил ему о ней, когда проезжали мимо; но на беду государь сам вспомнил про гимназию, подъезжая уже к дому губернатора.
- А где же первая гимназия? - спросил он, обращаясь к Кокошкину.
- Проехали, ваше величество, она за Харьковским мостом.
- Езжай назад.
Едва только я взошел на мост, как заслышал снова крик "ура" на Московской улице и скоро увидел множество экипажей, несущихся назад. Впереди ехала уже знакомая мне коляска государя.
Завидев ее, я не звал, что мне делать: бежать ли назад в гимназию, или идти домой. Любопытство преодолело и я решился на первое, несмотря на усталость и голод; но помня приказ, отданный нам начальством, на случай встречи с государем на улице, я остановился, вытянулся в струнку и снял фуражку.
Государь, проезжая мимо меня, сделал под козырек, что мне, мальчишке тогда, много польстило.
Пока я добежал до гимназии, государь уж был там. Через двор, задним крыльцом, я пробрался в коридор, чтоб оттуда пройти наверх. Государь внизу осматривал классы, и громкий голос его особенно звучно раздавался в пустых классных комитатах. Я остановился из любопытства, прижался в коридоре в углу, за дверью, и стал прислушиваться. Государь, видимо, был чем-то недоволен.
- Это чёрт знает что, а не классы! Это клетки какие-то! Здесь дышать нечем, здесь можно морить детей...
Император, в сопровождении блестящей свиты, вышел из 4-го класса и направился по коридору в больницу. В этом месте коридор загибал налево и был полутемный. Дверь в больницу, в обыкновенное время, постоянно была заперта, потому что ход в больницу был со двора, от этого мрак в коридоре еще больше увеличивался.
- А этот коридор какое имеет назначение? произнес государь, - здесь только в жмурки можно играть! Недовольство, видимо, росло все более и более.
Когда все сопровождавшие его скрылись за поворот в коридоре, я вышел из засады и решился пройти наверх парадной лестницей; но любопытство, свойственное юноше влекло меня далее, и я на цыпочках, тихонько, подошел к тому месту, где коридор заворачивал налево. Государь в это время был в больнице.
Вдруг раздался громкий и грозный голос его; сильный отголосок в пустом коридоре и классных комнатах мешал мне ясно слышать слова, можно было уловить только: на гауптвахту... на гауптвахту... директора на неделю... инспектора на гауптвахту!
Страх обуял меня и я поспешил убраться наверх и присоединился к товарищам. Тишина в зале воцарилась мертвая; все затаили дыхание, и только эхо грозного голоса доносилось к нам снизу. Самые близкие лица к государю говорили тогда, что редко видели его в таком раздраженном состоянии.
Состояние это вызвано было в этот злополучный день стечением многих неблагоприятных обстоятельств: в университете государь остался сильно недоволен внешним видом студентов, из которых многие предстали пред ним небритые, нечёсаные, с длинными волосами или в бороде.
Один из них даже пострадал за это, и был исключен Кокошкиным из университета на другой же день, по отъезде государя императора ив Харькова (после он снова был принят по повелению государя). Другой причиной, вызвавшей неудовольствие императора Николая Павловича, был неудачный, говорят, смотр батальона внутренней стражи и, наконец, беспорядки, найденные им в гимназии, переполнили чашу и вывели его из терпения.
Рассказывали тогда, что в больнице нашел он не совсем чистое белье на больных, а когда приказал снять одеяла, то и постельное белье оказалось грязным и ветхим.
Ко всему этому присоединился еще беспорядок в размещении больных по койкам. Так, у одного из них, стоявшего у койки с надписью: "Febris cataralis", оказалось нога болит, а больной простудной лихорадкой стоял у постели с надписью: "Pleuritis". Подобного беспорядка на самом деле не было, а случилось это от того, что больные, по естественному любопытству, вскакивали всякий раз с постелей смотреть в окна, когда государь проезжал мимо, а когда он неожиданно вдруг вернулся в гимназию, они впопыхах бросились по койкам, кто куда попал.
Доктор растерялся и не мог объяснить настоящей причины подобной неурядицы, за что, и посажен был на неделю, на гауптвахту; директор и инспектор тоже на неделю. Почтенный старик Рейпольский, прослуживший честно и беспорочно почти 40 лет, до того поражен был монаршим гневом, что в забывчивости, говорил, хватал государя, то за руки, то за полы, оправдываясь, прося помилованья и повторяя:
- Ваше величество. Я всадник ордена св. Владимира... я 40 лет верою и правдою служил вашему величеству, и на закате дней своих напрасно страдаю за других...
Государь обратился к Кокошкииу и спросил: - Что это за чудак? О каком это всаднике он толкует?
Ему объяснили, что это своеобразное выражение его, что "всадник" на языке у него означает "кавалер ордена св. Владимира". Это ли, жалкий ли вид старика, или неотступные его просьбы, были причиной того, что гнев государя несколько смягчился, и вместо недели он приказал выдержать его на гауптвахте только 3 дня.
Из больницы государь через двор прошел на кухню, где пробовал щи, приготовленные к обеду воспитанникам, и пищей остался доволен; потом направился в актовый зал. При входе его в зал, я, как теперь помню, обратил особенное внимание на лицо его, ожидая увидать в нем выражение гнева и досады, но, к удивлению моему, ничего подобного не заметил, напротив, лицо его имело не суровое, а какое-то спокойное, ласковое выражение.
- Здравствуйте, дети, - произнес он ласково.
- Здравия желаем, ваше величество! - гаркнули мы дружно.
- Сколько всех воспитанников? - спросил он, обращаясь к директору.
- 450 человек, ваше величество!
- Почему же так мало? - спросил он, кивнув головою в нашу сторону.
Директор объяснил, что они распущены по домам обедать, так как, будучи собраны с утра, дети ничего не ели.
Государь приблизился к казеннокоштному воспитаннику, взрослому уже, VI класса, по фамилии Барылко, у которого не было одной руки, и спросил, обращаясь к нему: - А где твоя рука?
- В земле, ваше величество, - отвечал тот совершенно правильно.
- Я спрашиваю, - добавил государь, улыбаясь, - как ты потерял ее и давно ли?
- В детстве еще отрезали, она болела у меня.
Потом государь обратился в вашу сторону, и, заметив стоявшего подле меня воспитанника, у которого волосы были совершенно почти красивые, подошел к нему, погладил по голове и спросил: - Как твоя фамилия?
- Михайловский-Данилевский, ваше императорское величество.
- Тебе не родственник историк Михайловский-Данилевский (Александр Иванович)?
- Он приходится мне двоюродным дядей, ваше величество.
- Ну, смотри, учись хорошенько и будь таким же, как твой дядя, когда вырастешь.
Поговорив еще о чем-то с Кокошкиным, государь, обращаясь ко всем нам, сказал: "Ну, прощайте, дети. Смотрите, ведите себя хорошо, учитесь, растите, а вырастите - на службу!". С этими словами он направился к выходу. Мы все, пожелав ему счастливого пути, последовали за ним и провожали его до самого экипажа.
Так кончилось посещение императором Николаем Павловичем 1-ой Харьковской гимназии. Посещение это составило "эпоху" во внутренней жизни гимназии, потому что скоро после отъезда императора назначен был к нам новый директор, строгий человек, и у нас пошли совсем другие порядки.
Директор, инспектор и доктор в тот же день были арестованы при гауптвахте. Не помню уже хорошо, отсидели ли они весь срок, назначенный государем, или нет; знаю только достоверно, что доктор Рейпольский на другой же день был освобожден, по ходатайству Кокошкина.
Впрочем, арест этот, как говорили тогда, не имел никаких худых последствий на дальнейшую служебную деятельность "заключённых", кроме того только, что директор был заменен другим лицом; тем не менее однако ж, все это не могло не подействовать угнетающим образом на такого почтенного старика, каким был уже в то время доктор Рейпольский, и он с тех пор сильно изменился к худшему и стал неузнаваем.
Припоминаю об этом один анекдот, ходивший в городе по поводу заключения Рейпольского. Учитель русского языка нашей гимназии, Д. П. Чириков, не отличавшийся особым умом, проходя мимо гауптвахты и увидев доктора, сидящего у окна, вздумал сострить некстати.
- Вот вы, Иван Николаевич, теперь, как зверь какой, сидите в клетке.
- Да, правда твоя, зверей, видишь, сажают в клетку и на них ходят смотреть, а свиньи свободно гуляют по улице.
Иван Николаевич Рейпольский умер, кажется, в начале 1860-х годов, прожив до глубокой старости и всегда пользуясь любовью и уважением всех знавших и окружавших его.