С 1979 по 1983 год я работал в Карелии, в районе Рускеалы. Был техником в геологоразведочной партии. Искали, бурили, описывали породу. Иногда попадался мрамор — настоящий, серовато-белый, тяжёлый, с рисунком, как будто кто-то дымом по камню дунул. Это называлось «карбонатная порода кристаллического строения», но мы его звали просто — шикарный.
Жили в вагончиках. Зимой отапливались печкой, в которую кто-то однажды закинул документацию по технике безопасности. Весёлое было время. В выходные — рыбалка, самодельные лыжи, баня на дровах и карточный долг, который один из нас как-то отрабатывал чисткой сортира. Геологи, что с нас взять.
Мы знали, что этот мрамор шёл на отделку станций метро, в Ленинград. Знали, что при Екатрине на Исаакиевский Собор шел.
А один наш начальник — Стас Борисович, мужик суровый, но с замашкой — как-то сказал за рюмкой:
— Ребята, этот камень когда-то и в Париж шёл. Говорят, даже в реставрации Лувра участвовал.
Мы переглянулись, подумали, что Стас Борисович или врёт, или заговаривается. Но мрамор от этого хуже не стал.
Спустя сорок лет я снова приехал в Карелию. Думал — ностальгия. Оказалось — культурный шок. Не узнать мою Рускеалу.
На месте, где мы когда-то по пояс в снегу буровую вышку настраивали, теперь туристы в кроссовках ходят. Кто с детьми, кто с собаками, кто в таких пальто, что мимо камня пройти страшно — испачкается.
Тут же — кафе. Ну надо же. Сижу, пью кофе латте (не спрашивайте, сам не знаю, как это случилось) и смотрю, как в мраморном каньоне включают свет. Лазеры, дым, музыка — и вся эта красота, которую мы когда-то просто счищали киркой, теперь сияет, как новогодняя игрушка.
Подхожу к экскурсоводу. Молодой парень, в очках. Говорю:
— Знаешь, пацан, я тут бурил, когда ты ещё в проекте был.
А он мне:
— А вы точно в этих карьерах? Здесь же дореволюционные выработки.
А у меня с собой фотка — 1983 год, наша бригада на фоне буровой. В центре — Стас Борисович. Самый суровый.
Показал.
Парень помолчал, потом говорит:
— Вы первый, кто показал фото советской геологоразведки. Хотите — повесим её в музее?
Может, польстить хотел старику — не знаю.
Вышел из парка, сел на лавочку.
В кармане — билетик с надписью «Мраморный каньон. Световое шоу».
А на душе — тепло. Пусть теперь всё по-другому. Пусть мрамор больше не таскают, а фотографируют. Главное — что не забыли. Что камень не ушёл в песок. Что хоть кто-то ещё помнит, как он пахнет, когда его только что раскололи.
Я помню. И теперь, выходит, не один