Надежда стояла у окна в маленькой кухне двухкомнатной квартиры на первом этаже, прижимая к губам стакан с уже остывшим чаем. Солнце било в стекло, беспощадно высвечивая каждую трещинку на старых шторах и её лице — измученном, с глубокими морщинами, но в глазах по-прежнему огонь.
В коридоре шумели. Там собрались почти все: её сестра Вера, двоюродная племянница Тоня, зять Миша с опухшим от алкоголя лицом и жена покойного брата — та самая Людмила, что всю жизнь «стояла особняком», как Надежда про себя говорила.
А в центре этой кутерьмы стоял дедушкин сервант.
Массивный, лаковый, ещё польский — его в своё время достали по блату, когда всё хорошее «с рук и за спасибо» не покупали. За стеклом — хрусталь: бокалы на тонких ножках, штоф с остатками золотого узора, старинная сахарница с крышкой и потёртыми ручками.
И вот теперь этот сервант оказался яблоком раздора.
— Япона мать, да как же вы так быстро все сюда собрались?! — выдохнула Надежда, отпив чай, который казался вдруг горьким как полынь.
— Ты что молчишь, Надь? — Вера уже перешла на крик, её голос дрожал. — Это тебе что ли одному достанется?! Это всё дедушкино, общее, родовое!
— Родовое? — хмыкнула Людмила, подбирая ворот своего строгого платья. — А то, что я за этим сервантам ухаживала все годы после смерти Гриши, вы забыли? Пыль вытирала, стекло начищала, хрусталь берегла. А вы приезжали раз в год и только руками по стеклу возили.
— Да ладно тебе! — махнула рукой Тоня. — Что тут ухаживать? Стоял он и стоял! Мы все имеем право.
— «Мы все имеем право»… — устало повторила Надежда и посмотрела на Мишу. Тот молчал, курил у окна, бросая пепел в горшок с фикусом. Лицо его было багровое, глаза полуприкрыты. Надежда знала: он ждал момента. Сервант ему самому был ни к чему — ему нужно было только вынести и продать.
В коридоре запахло жарой, потом и злостью.
Вера первая подошла к серванту, схватилась за дверцу, которая заскрипела от старости.
— Я забираю! — бросила она, вытягивая на себя стеклянную полку с бокалами.
— Поставь! — Людмила метнулась к ней, оттолкнула плечом, вцепилась в край серванта так, что костяшки её пальцев побелели.
— Да чтоб тебя качелью! — завопила Вера, дёрнула со всей силы — и полка вылетела из пазов. Бокалы зазвенели, один из них с глухим стуком упал и раскололся на линолеуме.
Все замерли.
— Это ж дедовские! — зашептала Тоня, с глазами в которых больше было ужаса, чем жадности. — Вы что делаете, родные?!
Но поздно.
Людмила выпрямилась, подошла к кухне, где на столе стоял кухонный нож, взяла его и, обернувшись к Вере, прошипела:
— Ещё раз дотронешься — клянусь, порежу!
Надежда поняла, что момент переломный. Всё её детство, все годы скандалов между этими женщинами, все бабушкины слёзы и тёплые семейные праздники, когда они все были одной семьёй — всё вдруг оказалось зажато в этом проклятом серванте.
Она вышла из кухни, медленно подошла к Людмиле, посмотрела ей в глаза.
— Люсь, опусти нож. Ради Гриши. Ради дедушки.
Людмила дрогнула. Но в этот момент Миша сделал шаг вперёд, разомкнул её пальцы на рукоятке ножа, громко хлопнул ножом о стол и сухо сказал:
— Всё. Делов-то. Сервант я завтра продам — и раздам вам по пятёрке. Всё равно по-нормальному не договоритесь.
И вот тогда началась настоящая свалка. Вера бросилась на Мишу, Тоня визжала, Людмила заплакала, а Надежда, впервые за много лет, вдруг почувствовала, как в ней что-то сгорает дотла — надежда, любовь, привязанность к этим людям.
День закончился просто:
Всё разбили.
Сервант раскололся пополам, хрусталь раскрошился в пыль, а на полу осталась трещина в линолеуме — как метка.
Надежда встала у двери, посмотрела на всех этих людей, застывших среди осколков и обид.
— Всё. Больше сюда не приходите. Всё, что осталось от дедушки, теперь вон там — в мусорном пакете.
Когда в доме стало тихо, она собрала самые мелкие осколки и выбросила их во двор. А утром вызвала грузчиков и вывезла оставшийся хлам.
И больше в этой квартире никто никогда не собрался.
БУДУ БЛАГОДАРНА ВАШЕЙ ПОДПИСКЕ! ДЗЕН СОВСЕМ НЕ ПРОДВИГАЕТ НОВИЧКОВ, ПОЭТОМУ МОТИВИРУЕТЕ ТОЛЬКО ВЫ — ЧИТАТЕЛИ. ПОМОГИТЕ НАБРАТЬ 1000.