Советская дипломатическая машина считала себя витриной великой державы — и потому особенно болезненно реагировала, когда витрина раскалывалась изнутри. Каждое бегство сотрудника посольства превращалось в личное оскорбление Сталина. От «невозвращенцев требовали не просто публичного покаяния, а иногда — ликвидации. Давайте окунёмся в историю и вспомним, каким образом советские власти карали тех, кто решился остаться на Западе.
Феномен, которого не должно было быть
К середине 1920‑х отказ вернуться домой для дипломатов перестал быть экзотикой. ОГПУ фиксировало устойчивый поток: 38 невозвращенцев в 1926 году, 26 — в 1927 году, 32 — в 1928 году, а за неполные два года (осень 1928 — лето 1930‑го) за границей осело ещё 190 человек из одних лишь торгпредств. Серго Орджоникидзе цинично объяснял это «разлагающей буржуазной обстановкой».
В партийных протоколах появился ярлык — «невозвращенец»: так стали называть штатных сотрудников советских учреждений, которых родина сама отправила за рубеж, но они отказались выполнить приказ о возвращении. Демарш автоматически приравнивался к госизмене, то есть к преступлению, за которое полагалась высшая мера наказания.
С Запада беглецы старались говорить как можно громче: статьи, открытые письма, судебные иски — всё, что могло ударить по престижу Кремля. Советские власти воспринимали эти акции как прицельную атаку на идеологическую витрину страны и готовилась отвечать «артиллерией».
Ответ через «Закон Беседовского»
Решительный ответ последовал 22 декабря 1929 года. Постановление ЦИК «Об объявлении вне закона…» велело расстреливать идентифицированного невозвращенца через 24 часа и конфисковывать имущество семьи. Документ мгновенно получил на Западе название «закон Беседовского»: именно советник полпредства в Париже Григорий Беседовский первым публично попросил убежища, эвакуировав жену и девятилетнего сына прямо из здания посольства.
В итоге Верховный суд заочно дал ему десять лет, а фамилия стала нарицательной — символом того, какой может быть месть партийных чиновников. А уже в 1933 году директор берлинского «Марганэкспорта» Кирилл Какабадзе, объявивший себя «гражданином свободной Грузии», получил обвинение в «клевете на товарища Сталина». Его дальнейшая судьба растворилась в архивах, но известно, что вождь собственноручно потребовал проверить, наказаны ли родственники беглеца.
Ликвидаторы в смокингах
Большой террор накрыл и внешнеполитическое ведомство: к 1938 году наркомат Литвинова потерял до 34 % кадрового состава — людей расстреливали, похищали, вывозили в Советский Союз тайно. Внешне это выглядело как серия «несчастных случаев». Разведчика Георгия Агабекова настигли в Ницце, Игнатия Рейсса — в Швейцарии, а Вальтера Кривицкого «нашли» застреленным в вашингтонском отеле.
При этом западные издания писали о «длинной и кровавой руке Москвы». Чуть позже неизвестные зарезали в Париже банкира Дмитрия Навашина — человека, которого сами же эмигранты подозревали то в работе на Коминтерн, то на французскую разведку. И всё-таки даже сотрудники Лубянки не могли выписать чёрную метку каждому. Так, опытный ликвидатор Александр Орлов, получив приказ прибыть на советский корабль, сбежал во Францию, а затем в США с «чёрной кассой» резидентуры. Из-за океана он шантажировал самого Сталина: обещал молчать о более чем пятидесяти секретных агентах — в обмен на неприкосновенность семьи в Москве.
Беглецы и Комиссия по выездам
Что чувствует человек, оставляющий за спиной не только Родину, но и близких? Поверенный в делах Бухареста Фёдор Бутенко бежал в итальянское посольство после ошибки в шифрограмме, уверенный, что его ждёт расстрел. «Каждый час становился роковым», — писал он позже. Ценой спасения стала семья: жена и восьмилетняя дочь остались в Ленинграде, превратившись в заложников системы. Перед войной супругу арестовали, а девочка, вероятно, погибла в блокаду.
Подобных историй сотни. Родственники уничтожали фотографии, меняли фамилии, чтобы не нести клеймо «семьи предателя». Даже академики Владимир Ипатьев и Алексей Чичибабин, отказавшиеся вернуться из Европы, были лишены званий и гражданства — публичная порка должна была стать уроком всем, кто выехал по визе Наркомпроса или Академии наук.
Чтобы предотвратить новые побеги, в ЦК создали специальную Комиссию по выездам: она отсеивала «морально неустойчивых», запрещала общаться с бывшими коллегами‑невозвращенцами и обещала оставшимся «квартиру и блага» — если те послушно вернутся.
Месть без срока давности
После Великой Отечественной войны ситуация изменилась, но не кардинально. В УК РСФСР 1960 года «отказ вернуться» поставили в одну строку со шпионажем и переходом на сторону врага; смертная казнь оставалась возможным приговором до конца 1980‑х.
Тем не менее ежегодно исчезали 20‑30 советских специалистов, и самые громкие скандалы приходились уже на Нью‑Йорк и Женеву. Высший международный чиновник того времени — замгенсека ООН Аркадий Шевченко — выяснился завербованным ЦРУ и публично объявил себя противником Москвы.
Старое правило «Родина не прощает» действовало до того момента, пока не рухнул железный занавес. Однако память о десятилетиях охоты живёт: каждый новый дипломат, выходя по трапу самолёта за границей, до сих пор видит в собственном паспорте не только право на мир, но и тень тех, кому обратный билет когда‑то стал приговором.
Больше об особенностях отношений СССР и стран Запада вы можете узнать из следующих книг:
Похожие материалы: