Дверь она действительно закрыла. Мягко, но намертво.
А потом просто села на пол — в коридоре, у стены.
Тишина.
Такое странное, непривычное облегчение.
Будто впервые за все эти годы ей не нужно было заслуживать любовь.
Не нужно было угадывать, угождать, приспосабливаться.
Она вспоминала:
все детские дни рождения, когда ей дарили одежду «на вырост» и добавляли:
— Ну ты же у нас взрослая, не расстраивайся.
Все школьные выступления, на которые не пришли, потому что у Насти насморк.
Все разговоры — сквозь неё.
Все улыбки — мимо.
А теперь — мама звонит. По десять раз в день.
— Нам нужна помощь.
— Ты же у нас самостоятельная.
— Мы всегда на тебя рассчитывали.
Нет.
Вы никогда на неё не рассчитывали.
Вы просто не замечали, что она существует — кроме тех моментов, когда Настеньке нужно было отдать лучшее.
И теперь... теперь они хотели к ней переехать.
Потому что у Насти ипотека.
Потому что у Насти дети.
Потому что Настя — хрупкая.
А ты, мол, сильная, справишься.
Ты одна, ты без детей, ты «та, которая не жалуется».
Она встала.
Подошла к зеркалу.
Посмотрела на своё отражение — и впервые не отвела взгляд.
В ней было что-то новое. Прямое. Спокойное. Недоступное.
Она знала: они ещё попытаются.
Будут писать, звонить, шантажировать чувствами.
Но она больше не будет отдающей без остатка.
Потому что теперь у неё есть дом.
Тот, в котором тепло — но без них.
И своя жизнь.
Та, в которой она — не запасной аэродром, не контейнер под чужую вину, не удобная тень.
Она поставила телефон на беззвучный.
Налила себе чаю.
Открыла окно.
И позволила себе выдохнуть: «Я не виновата, что вы любили Настю. Я просто перестала ждать, что когда-нибудь — и меня».