История стара, как мир: ты любишь, а тебя, по всему видно, нет. Ох, уж эта безответная любовь! Сколько уже о ней сказано, да какими умами! Не твоему чета! Отчаявшись, ты идешь к подруге и грузишь ее своей любовной тоской вперемешку со слезами. А подруга слушает вполуха и говорит с выражением снисходительности на усталом лице: «Ох, уж эти романтические натуры, такие странные!» И ты понимаешь, да она же не знает, что такое — любить. Забыла, а может, не довелось. Живется ей, наверное, легче, чем тебе. По крайней мере, она не рыдает в подушку по ночам.
И тогда ты задумываешься, а почему же именно ты втюхалась в эту безумную любовь? Чем ты отличаешься от подружки? Говорят, способность любить заключена в нас самих, и достоинства предмета любви совершенно не играют роли. Но тогда откуда именно в тебе взялась эта способность влюбляться слету, словно, по сигналу? И почему ты так восприимчива к этим сигналам, и кто их подает? Нет ответов. Счастье или несчастье эта твоя способность безоглядно влюбляться? Ты тоже не знаешь. Но зато твердо знаешь одно: чувство твое безответно. И это и есть несчастье всей твоей теперешней жизни. Ты увязла в своей безответной любви, словно муха в блюдце с медом. Сладкого захотелось? Вряд ли. Разве же она сладкая, безответная любовь? Да еще на расстоянии. Да еще к мужчине, которого ты никогда не видела вживую.
- Так не бывает. У нормальных людей так не бывает, - говорит подруга убежденно.
- Так то ж у нормальных, - в тон ей отвечаешь ты, - а разве может быть нормальным человек, получивший прививку Грином, Булгаковым, Анненским? Грин отравил душу мечтой о любви, Булгаков убедил: «Ты сможешь! Не сдавайся», а Анненский пророчески вздохнул: «Будет больно. Очень больно. И по-другому не будет никогда!».
Но разве думаешь о боли, когда идешь за мечтой? Неет!
И вот сегодня, когда с пугающей ясностью, ты понимаешь, что впереди ничего, кроме боли тебя не ждет, ты вычеркиваешь из своей памяти и души Ассоль и Маргариту. Не дрогнувшей рукой вычеркиваешь. Все кончено. Их чарующий обман уже не для тебя. Не для тебя. А что же для тебя? А для тебя обещанная Анненским боль.
В двадцать лет ты читала это его стихотворение, не очень вникая в суть, просто упиваясь красотой слога. Ты была уверена, что уж тебя-то минует такая участь. Твоя молодая любовь витала в алых парусах, там, где сбываются надежды, где вольный ветер и смелые чайки. А забытая старая скрипка в темном пыльном футляре – это не могло быть о тебе. Никогда. Но жизнь большая насмешница.
Прошло не так уж много лет, выцвели и прохудились алые паруса Ассоль, завяли желтые цветы Маргариты, а вольные ветры и смелые чайки мчатся навстречу другим парусникам. Все исчезло, испарилось, истаяло безвозвратно. И давно уже никто, томимый страстью, трепетной рукой не открывал, вишневый футляр старой скрипки, не касался струн с любовью. Все забыто. И тогда ты сама, в память о любви, бросаешься в нее, словно в омут. С головой. На погибель бросаешься.
Какой тяжелый, темный бред!
Как эти выси мутно-лунны!
Касаться скрипки столько лет -
И не узнать при свете струны!
Кому ж нас надо? Кто зажег
Два желтых лика, два унылых...
И вдруг почувствовал смычок,
Что кто-то взял, и кто-то слил их.
Тогда ты думала: «Как восхитительно!» Теперь задаешься вопросом: «Зачем? Зачем все это?» Разве не понятно, что твоя запоздалая любовь нелепа и смешна для всех? И прежде всего смешна для него, кому ты несешь своё разбуженное чувство. Так неловко и ненужно. Никому не нужно, кроме тебя. Так безответно и пугающе, как безответны и пугающи в последнее время зеркала. И наивно думать, что ничего не изменилось, что ты все та же. И напрасно надеяться на свежесть и отзывчивость чувств. И только вопросы безнадежно вспыхивают в душе: «Ну почему? Почему?». И гаснут без ответа, как угольки в прогоревшем костре.
"О, как давно! Сквозь эту тьму
Скажи одно: ты та ли, та ли?"
И струны ластились к нему,
Звеня, но, ластясь, трепетали.
"Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно?.."
И скрипка отвечала: «Да»,
Но сердцу скрипки было больно.
И только теперь с пугающей ясностью ты начинаешь понимать, что никуда от этой боли не деться. Она, эта боль, останется, даже если ты уйдешь. Совсем уйдешь. А боль растворится в воздухе легкой горчинкой. Но ты все равно будешь надеяться на ответ, ну, хотя бы на внятное объяснение. Но все, что ты услышишь, будет лишь вежливым, уклончивым, безликим отказом. И ты будешь корчиться от стыда и безысходности. И ругать себя, и молить Бога избавить тебя от этой муки. И покоряясь судьбе, будешь набираться терпения жить дальше так, как будто ничего не случилось. А что сердце кровоточит - так ему положено, и вообще, так и было задумано.
Смычок все понял, он затих,
А в скрипке эхо все держалось...
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.
- Все пройдет! – будешь повторять ты себе, как заклинание. – Все пройдет! Рана зарубцуется, боль стихнет. А что музыка стихнет вместе с болью, так ведь никто, кроме тебя, ее и не слышал. Никто и не пожалеет…
Стихотворение Иннокентия Анненского "Смычок и струны".