Когда я вернулась в родной город, этот маленький с виду тихий, но злобно гудящий улей под названием Лыковск, мне казалось, что хуже уже быть не может: развод позади, работа потеряна, деньги на исходе. Мама ждала меня в своей маленькой двухкомнатной квартире на шестом этаже хрущёвки, как всегда пахло её чаем с чабрецом, а на кухне аккуратно стояла кружка с надписью «Лучшая мама на свете». Она выглядела усталой, но всё такой же несгибаемой, как в мои детские годы.
Мы сидели за кухонным столом, когда позвонил Артём — сын маминой родной сестры, тот самый двоюродный брат, который в детстве таскал меня за косички и дразнил «тёткиной дочкой». Его голос дрожал, но не от волнения, а от какого-то непонятного злобного азарта:
— Ну что, Вероника, приехала? — ехидно протянул он. — А ты в курсе, что твоя мать — ведьма? Да-да, самая настоящая. Она тут на весь дом колдует. Люди жалуются: у кого коты пропадают, у кого молоко в холодильнике киснет. Все пальцем на неё показывают.
Я замерла. Он не шутил. За этими словами слышался целый хор приглушённых голосов и чей-то смех в трубке — видимо, он сидел в компании, и это был не просто бред пьяного одинокого мужика, а почти ритуальная травля.
— Артём, ты чего несёшь? — процедила я. — Ты совсем с ума сошёл?
Он усмехнулся:
— А ты спроси у соседей. И не вздумай ей верить — она меня тоже сглазить пыталась.
Мама молча сидела напротив, держа в руках ложку, но пальцы её чуть дрожали. Глаза — ледяные и тяжёлые. Она не задала ни одного вопроса, только смотрела на меня, как будто знала, что я сделаю дальше.
Я пошла по подъезду. Не от злости, нет — от того тупого чувства, что надо убедиться: вдруг там и правда что-то странное происходит. И вот — Анна Васильевна с первого этажа сказала мне в лицо:
— Да, Надежда Петровна у вас ведьма. Мы все давно замечаем. То мужики в доме пьют, то трубы гниют — не просто так всё это.
И старуха со второго этажа, хромая Полина, подтвердила:
— У меня кошка исчезла, как твоя мать из квартиры вышла. Её глаз — колдовской!
Этот бред ширился по лестничным пролётам, как плесень. Я слышала шёпот за дверями, кто-то щёлкал замки, стоило нам пройти. И все — словно сговорились. Вечером во дворе уже сидела целая «комиссия» из соседей, распивающих пиво, и обсуждала вслух, как маму «надо бы приструнить».
Артём был там. Он вальяжно развалился на скамейке и орал на весь двор:
— Да она и на меня порчу навела! Вы не знаете? Я работал нормально — а теперь всё, ноги болят, заказов нет! Она хотела, чтоб я нищий остался!
Когда я подошла, он посмотрел на меня со злорадной ухмылкой:
— Ты сама-то не боишься? Тебя она первой сглазит.
Я смотрела на него и вдруг поняла: это не про маму вовсе. Это про ненависть — грязную, липкую, накопившуюся за годы. Про зависть, про обиду, про желание уничтожить даже не ради выгоды, а просто так, чтобы у кого-то было хуже. И эта зависть, эта злость — они умели в Лыковске превращаться в целые легенды: о «ведьме на шестом этаже», о «проклятом дворе», о том, что «молоко у них всё киснет».
Мама не оправдывалась. Она пила свой чай с той же невозмутимой печалью, что всегда, пока я не сказала вечером:
— Мам... может, мы просто уедем?
Она усмехнулась устало:
— Вероника, бежать бесполезно. Где бы я ни была, у кого-то всё равно коты будут пропадать и молоко киснуть. Пусть думают. Я больше никому ничего доказывать не буду.
И вот в этом её спокойствии было что-то пугающее и освобождающее одновременно: она не боролась за «хорошее мнение» соседей. Она просто жила — и жила сильнее их всех. Мне оставалось только принять эту её философию. И перестать бояться.
На следующий день мы купили билеты в Санкт-Петербург. Артём продолжал собирать подписи за «выселение ведьмы», а мы уехали. Я знаю, что ему это дало — теперь во дворе больше не на кого показывать пальцем. И ему пришлось снова смотреть в зеркало и спрашивать самого себя: а почему у него «ноги болят» и «заказов нет»?
И знаете — пусть гадает.
БУДУ БЛАГОДАРНА ВАШЕЙ ПОДПИСКЕ! ДЗЕН СОВСЕМ НЕ ПРОДВИГАЕТ НОВИЧКОВ, ПОЭТОМУ МОТИВИРУЕТЕ ТОЛЬКО ВЫ - ЧИТАТЕЛИ. ПОМОГИТЕ НАБРАТЬ 1000.