Опять трезвонит мобила. Глянула – Ирка. Ну сколько можно-то, а?! Уже третий звонок за вечер, и хрен знает какой за этот месяц. Швырнула телефон на диван. Три месяца прошло, а она всё названивает, как будто ничего не случилось, как будто не она разнесла вдребезги всю мою жизнь.
Мы с Иркой были не разлей вода с первого класса. Тридцать лет дружбы – шутка, что ли? Это ж целая жизнь! Все первые вместе – первая двойка, первая сигарета, первый поцелуй с мальчишкой. Она меня из депрессии после первого аборта вытаскивала, я ее после выкидыша отпаивала. Она за меня с училкой по химии ругалась, я ее от хулиганов в подворотне отбивала. Потом институт, свадьбы эти дурацкие с фатой и тамадой... Когда у меня Мишка родился, Ирка стала его крестной. И знаете что? Она рыдала на крестинах сильнее, чем я! Сказала, что это и ее ребенок тоже, что она всегда будет рядом.
Всегда будет рядом, ага. Даже с моим мужем в постели.
Вспоминаю тот вечер, аж затошнило. Серега рванул на работу, забыл мобилу. Я возилась с праздничным ужином – пятнадцать лет вместе, не шутки! Гусь в духовке, салатики, винишко охлаждается. Телефон его пиликнул, я мельком глянула... И обмерла. Фотка от Ирки – она в кружевном белье, вся такая секси, и подпись: «Жду вечером, любимый. Соскучилась безумно».
Первая мысль – какая-то дурацкая шутка. Может, номером ошиблась? Хотела Витьке своему отправить, а тыкнула в Серегин контакт? Но потом открыла их переписку... Матерь божья! Сотни сообщений, десятки фоток, планы встреч. И всё это тянулось уже... блин... полгода! ПОЛГОДА они за моей спиной крутили шуры-муры! Пока я пахала как проклятая, дом, работа, ребенок – они миловались, твари!
Я плюхнулась на табуретку, ноги не держали. В башке крутилось только одно: за что? Почему? Как они могли? Оба! Два самых близких человека – и такой нож в спину!
Серега приперся домой, я молча сунула ему мобилу под нос. Он сначала побелел, потом покраснел, как вареный рак, начал что-то блеять про ошибку, случайность, помутнение рассудка... Да какая на фиг случайность, когда у вас переписка на полгода?! Не поскользнулся же он и случайно не упал на мою лучшую подругу!
— И давно это у вас? — спросила его ледяным тоном. Сама удивилась – думала, буду орать, швырять в него тарелками, а тут прям такое спокойствие накрыло, аж жуть.
— Людок, это ничего не значит, — Серый попытался схватить меня за руку, но я отдернулась, как от прокаженного. — Это так, глупость. Слабость минутная.
— Ага, слабость на полгода растянулась, — процедила сквозь зубы. — Отвечай на вопрос, Сергей. Как. Давно. Это. Происходит?
— Шесть месяцев, — выдавил он, уставившись в пол. — Но я хотел всё прекратить, клянусь! Это ошибка, я тебя одну люблю!
— А она? — я чуть не подавилась этим вопросом. — Она тоже считает это ошибкой?
Серега промолчал, и в этом молчании я услышала ответ.
Той же ночью он собрал манатки и свалил. Я не психовала, не рыдала, не цеплялась за него. Какое-то странное отупение накрыло – как будто я не свою жизнь проживаю, а смотрю паршивый сериал по телику.
Ирка начала названивать на следующий день. Я не брала трубку. Она заваливала меня смсками, приперлась к дому, пыталась выйти на связь через общих друзей. Я вырубила телефон и заперлась в квартире. Единственный, с кем общалась, был Мишка. Ему стукнуло двенадцать, и он, конечно, шарил, что происходит какая-то фигня, просто взрослые не говорят.
— Мам, чё батя свалил-то? — спросил он как-то за завтраком, гоняя ложкой кашу по тарелке. — Поругались, что ли?
— Типа того, малыш, — я взъерошила ему волосы, не зная, как объяснить. — У взрослых так бывает. Но папка тебя все равно любит, и ты будешь с ним видеться, когда захочешь.
— А тетя Ирка чё больше не заходит? — выдал он, глядя исподлобья. — Она тоже с нами в ссоре?
Я чуть кофе не подавилась. Вот как ему объяснить, что его любимая крестная, с которой он в приставку гонял и в кино ходил, теперь спит с его папашей?
— У тети Иры сейчас аврал на работе, — соврала я. — Совсем замоталась.
Мишка хмыкнул недоверчиво, но отстал. Дети шарят, когда им вешают лапшу на уши, просто виду не подают.
Потянулись серые будни. Я как робот ходила на работу, готовила ужины, проверяла Мишкины уроки. Заставляла себя жить дальше, хотя внутри была выжженная пустыня. Каждый раз, проходя мимо Иркиного подъезда, я чувствовала, как сердце сжимается. Каждый раз, видя на улице влюбленных, вспоминала, как мы с Серегой лапались в парке, как пацаны. И каждый раз, когда Мишка спрашивал про отца, я не знала, что сказать.
Серый периодически звонил сыну, пару раз они встречались. После одной такой встречи Мишка вернулся домой смурной, как туча.
— Ты чего как в воду опущенный? — спросила я, заметив его кислую мину.
— Да ничё, — буркнул он, но потом все-таки выдал: — Папка был с теткой Иркой. Они лапались, как подростки.
Меня как током шарахнуло. Они, значит, до сих пор вместе... Казалось бы, чему удивляться? А всё равно больно, зараза.
— И как ты к этому? — спросила осторожно.
— Да стрёмно как-то, — Мишка поморщился. — Тетка Ирка ж твоя подружбанка была. А теперь с отцом зажигает. Непонятки какие-то.
— Ага, — кивнула я. — Непонятки.
— Слышь, мам, а дядька Витя вообще в курсах?
Я аж поперхнулась. Блин, а правда – знает ли муж Ирки, что жена его променяла на моего благоверного? Мы с Витькой особо не контачили – он нелюдимый такой был, все больше по гаражам да рыбалкам, полная противоположность нашей балаболке Ирке. Но не заслужил же мужик такой подставы?
— Не знаю, сынок, — честно сказала я. — У взрослых всё сложно.
Вечером, когда Мишка уже дрых, я сидела на кухне, глядела в окно и думала о Витьке. Должен ли он знать? А вдруг уже знает? А если нет – мое ли это дело говорить ему?
Телефон опять разрывался – Ирка. В этот раз я взяла трубку. Достало уже!
— Ну? — рявкнула я вместо "алло".
— Люд, наконец-то, — ее голос был какой-то дрожащий. — Спасибо, что ответила.
— Чего надо? — я говорила как автомат – чётко, холодно.
— Поговорить. Объяснить. Послушай, я знаю, что ты меня ненавидишь, и правильно делаешь, но хоть выслушай, а?
— Объяснить? — я аж задохнулась от такой наглости. — Ты спала с моим мужем за моей спиной! Полгода! Будучи моей лучшей подругой! Да еще и крестной моего сына! О чем тут можно говорить вообще?
— Я знаю, — в ее голосе слышались слезы. Актриса, блин. — Я сделала ужасную вещь. Но я хочу, чтобы ты знала – это не было специально. Мы не планировали влюбляться.
— Влюбляться?! — я чуть телефон не расколотила. — Ты это любовью называешь, серьезно?
— Да, — тихо сказала она. — Я люблю его, Люд. И он меня любит. Мы не хотели тебя обидеть, но так вышло.
Я молчала, не зная, что ответить. Ярость, обида, боль – всё перемешалось в душе, и ничего внятного не получалось.
— А Витька твой знает? — выдавила я наконец.
— Да, — голос Ирки стал совсем тихим. — Я сказала ему месяц назад. Мы разводимся.
— И ты теперь с Серегой?
— Да. Мы вместе.
Как она это спокойно сказала! Я чуть трубку не выронила. Одно дело – подозревать, другое – услышать вот так в лоб.
— Люд, я знаю, что наглею страшно, но... я скучаю по Мишке. Он же мой крестник, я его реально люблю. Можно, я иногда буду с ним видеться?
Ну это уже был верх наглости! Верх!
— Ты увела отца у моего ребенка, развалила нашу семью, и теперь еще хочешь с ним общаться?! — я сорвалась на крик. — Забудь, Ирина! Забудь о нас навсегда! Живи своей распрекрасной новой жизнью и оставь нас в покое!
Я шарахнула телефон об стену, не дожидаясь, что она там еще скажет. Руки ходуном ходили, сердце долбилось как бешеное. Вся боль, которую я давила в себе эти месяцы, прорвалась наружу. Я рыдала, как дура, сидя на полу кухни, впервые с начала этой истории.
На следующий день я решила наведаться к Витьке. Даже сама не понимала зачем – то ли пожалеть мужика, попавшего в такую же задницу, то ли просто поговорить с кем-то, кто реально знает, каково это – когда тебя предают самые близкие. Он не сразу открыл, а когда открыл, я аж отшатнулась – заросший, помятый, с красными глазами.
— Люда? — он вылупился на меня, как на привидение. — Ты чего приперлась?
— Да вот, решила проверить, как ты тут, — я протянула ему пакет с едой, который захватила из дома. — Можно войти?
В квартире был дикий срач – раскиданная одежда, немытая посуда, пустые бутылки из-под пива. Витька смущенно стал подбирать носки с пола, но я его остановила.
— Забей, я все понимаю, — сказала я. — У меня так же было поначалу.
Мы уселись на кухне, пили чай и трепались. Не о них – о себе, о работе, о погоде, о чем угодно, только не о наших благоверных. И странным образом это помогало – понимать, что ты не один такой лузер, что кто-то еще проходит через тот же ад.
— Знаешь, что самое стремное? — вдруг выдал Витька, уставившись в одну точку. — Я до сих пор ее люблю, веришь? После всего этого дерьма я встаю утром, и первая мысль – о ней.
Я кивнула – мне это было до боли знакомо.
— А ты? — он глянул на меня. — Всё еще любишь своего?
— Хрен его знает, — честно ответила я. — Иногда мне кажется, что я его придушить готова. Иногда – что всё еще люблю как дура. Но больше всего меня убивает Иркино предательство. Мы ж как сестры были, понимаешь? Я ей доверяла как самой себе.
— Доверие, — Витька скривился, как от зубной боли. — Я больше никому не поверю после такого.
— И я так сначала думала, — сказала я. — Но потом врубилась, что это тупик полный. Если никому не доверять, жизнь превратится в какой-то ад.
— Ну и чё делать? Простить их, что ли?
Этот вопрос меня аж в ступор вогнал. Простить? Могу ли я простить такое скотство?
— Не знаю, — я замялась. — Но я точно знаю, что не хочу всю жизнь таскать эту обиду в себе. Ради своего же здоровья. Ради Мишки.
Мы стали периодически видеться с Витькой. Не как парочка – как два одиночества. Он помогал мне с ремонтом на кухне, я готовила ему нормальную еду, а то он на одних бутербродах сидел. Мы шлялись в кино, гуляли в парке, просто зависали и трепались за жизнь. И постепенно боль начала отпускать.
Однажды, когда мы с Витькой и Мишкой возвращались из парка, мы нос к носу столкнулись с ними – Серегой и Иркой. Они шли за ручку, как пионеры, и ржали о чем-то. Увидев нас, они застыли как вкопанные.
— Папка! — Мишка рванул к отцу, и тот стиснул его в объятиях, виновато зыркая на меня.
— Здорово, малой, — Серега взъерошил ему волосы. — Как в школе дела?
Пока они трепались, мы с Иркой пялились друг на друга. В ее глазах читалась какая-то смесь вины, страха и... надежды, блин!
— Привет, — выдавила она еле слышно.
— Здорово, — буркнула я, с удивлением понимая, что у меня нет желания выцарапать ей глаза.
— Вы теперь вместе? — Ирка зыркнула на Витьку, стоявшего рядом со мной.
— Мы друзья, — отрезал он. — А вы, я смотрю, счастливы.
— Вить... — Ирка сделала шаг к нему, но он отступил.
— Всё путем, Ир, — его голос звучал спокойно. — Я реально рад, что ты нашла то, что искала.
Мы разошлись, и всю дорогу домой я не могла выкинуть из головы эту встречу. Особенно поразило, как спокойно среагировал Витька. Ни злобы, ни истерик – просто какое-то странное смирение.
— Как у тебя так выходит? — спросила я, когда мы остались одни (Мишка умчался к себе рубиться в комп).
— Чего именно?
— Ну, говорить с ней так... нормально. Без наездов, без соплей?
Витька задумался, почесал лысеющую макушку.
— Знаешь, я долго крутил это в башке. Всё это дерьмо – предательство, боль, прощение. И вдруг допер до одной фишки: держаться за обиду – это как хлебать яд и ждать, что сдохнет твой враг. Тупо и вредит только тебе самому.
— Так ты её простил, что ли?
— Ага, — он кивнул. — Не ради нее – ради себя. Чтобы дальше жить. Чтобы снова начать верить людям, понимаешь?
Его слова застряли у меня в мозгу. Я все это время цеплялась за свою обиду, за боль предательства, не давая себе двигаться дальше. И к чему это привело? К одиночеству, к вечной тоске, к постоянному пережевыванию того, что уже случилось и не изменишь.
На следующий день я сама набрала Ирку.
— Надо побазарить, — сказала я. — Не по телефону. Приходи сегодня вечером, когда Мишка отрубится.
Она приперлась ровно в девять, дерганная, с виноватой рожей. Мы расселись на кухне, как в старые времена, только теперь между нами была пропасть шириной с Атлантику.
— Даже не знаю, с чего начать, — Ирка мяла в руках чашку. — Мне так херово из-за того, что я наворотила. Я разрушила нашу дружбу, твою семью...
— И свою заодно, — вставила я.
— Да, — она опустила голову. — Я не ищу отмазок, Люд. Я поступила как последняя мразь. Но я хочу, чтобы ты знала – я не собиралась влюбляться в Серегу. Это как-то само вышло.
— Ничего "само" не выходит, Ирка, — я поморщилась. — Это всегда выбор. Каждый божий день, каждую минуту мы выбираем, как поступить. Ты выбрала кинуть меня ради моего мужа. Вот и всё.
— Ты права, — она кивнула, не поднимая глаз. — Я могла всё прекратить, но не сделала этого. И теперь огребаю последствия. Я потеряла лучшую подругу, и это самое хреновое, что могло случиться.
Мы трепались долго – о прошлом, о нашей дружбе, о предательстве, о боли. Я ревела, она ревела, мы обе выплескивали всё, что накопилось за эти месяцы.
— Я не прошу тебя снова стать моей подругой, — наконец сказала Ирка. — Я знаю, что это нереально. Но, может, когда-нибудь ты сможешь меня простить?
Я смотрела на нее – на человека, которого знала всю свою жизнь, с которым делила всё – от трусов до секретов, кому доверяла больше, чем себе. На человека, который причинил мне такую боль, что до сих пор ноет под ребрами. И вдруг поняла, что злость куда-то улетучивается, оставляя после себя усталость и странное облегчение.
— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова тебе доверять, Ир, — честно сказала я. — Но я тебя прощаю. Не ради тебя или Сереги – ради себя самой. Чтобы жить дальше, понимаешь?
Она вылупилась на меня с недоверием:
— Гонишь, что ли?
— Не гоню. Это не значит, что мы снова станем неразлучными подружками-веселушками. Это значит, что я отпускаю эту долбаную обиду и желаю вам счастья. По-честному.
Когда она свалила, я почувствовала странное спокойствие. Будто тяжеленный камень, который я таскала на себе все эти месяцы, наконец свалился с души. Я не знала, что будет дальше, как сложатся наши отношения, смогу ли я когда-нибудь снова кому-то доверять. Но я знала одно – прощение освобождает. Не того, кого прощаешь, а тебя самого.
Время шло своим чередом. Мы с Витькой сблизились – сначала как друзья, потом как что-то большее. Серега и Ирка поженились, и, как ни странно, я даже поздравила их, не подавившись своими словами. Мишка стал тусить с отцом и его новой семьей, и постепенно принял мысль, что его крестная теперь типа как мачеха.
А я... я выучила главный урок в своей жизни. Предательство режет по живому, но держаться за обиду – значит позволить этой ране гноиться вечно. Прощение не значит, что ты одобряешь то, что сделал другой человек. Это значит, что ты не позволяешь этому поступку дальше рулить твоей жизнью.
И да, я снова научилась доверять. Не вслепую, не как дурочка, как раньше. Но я поняла, что жизнь без доверия – вообще не жизнь. И за этот урок, как ни странно, я благодарна своей бывшей лучшей подруге, которая чуть не разнесла мою жизнь вдребезги, но в итоге сделала меня сильнее, чем я когда-либо была.