С начала недели Тихон стал спать много. И в каждом сне — она. Русалка.
— Волосы — водоросли.
— Голос — как если бы тоска пела в ведре.
— Глаза — бездонные. Там уместится вся тоска сельхозтехникума.
Она зовёт:
— Ты обещал. Пришло время.
Тихон просыпается с водорослями в волосах.
Иногда — с песком в кармане.
Один раз — с жабой в тапке.
И однажды — с запиской:
"Ты мой. По праву песни."
Он идёт к доктору.
— Помогите. Она хочет что-то. Говорит — "долг по песне".
— Что за песня?
— Я в детстве у омута пел. Стих какой-то. Ей понравилось.
— Что за стих?
— "Русалка, русалка, дай мне лапку — я тебе вырою тёплую грядку."
Пауза.
Аграфена сползает под стол.
— Это же брачная клятва. Древняя. Болотно-славянская.
— Я ж ребёнком был!
— А она — нет. Русалки взрослеют ещё до лягушачьего хвоста.
Приходит русалочья весточка:
На подоконнике — чешуя, влажная трава и табличка:
"Срок подходит. Ты должен:
а) потомство,
б) вечную песню,
в) два летних ночлега и одно рыдание у берега."
Штопка нервно срывает ромашку.
— Они шутить не будут. Если он не отдаст — его запоют навсегда.
Решают собрать ведьмовской совет.
Аграфена, Штопка, батюшка (со скепсисом), и хряк (вещий, но молчаливый).
Решение:
— Не отдавать мальчика.
— Спеть песню.
— Но такую, чтобы русалка наелась эмоций и отвалила.
Ночь обряда.
На берегу — костёр, в кружке — чай из тревожной мяты.
Тихон поёт. Сначала — робко. Потом — громче. И вдруг:
— "Ой, русалка, в омуте,
спишь ты там без подушки.
Я тебе песню спою —
и иди ты к лягушке!"
Из воды — всплеск. Тень — отходит. На поверхности — только тишина и странное пузырьковое "пффф".
Тихон проснулся. Без водорослей.
Без сна.
Без тоски.
И без голоса — пока что. Но это, говорят, пройдёт. Или нет.
Доктор делает пометку:
Долг погашен. Песней. Русалка удалена. Тихон цел. Омута избегать. По возможности — и по смыслу.
Вывод:
"Если в детстве ты поёшь в сторону омута — будь готов, что через пятнадцать лет тебе предложат потомство, ночлег и рыдание по расписанию.
Русалки не забывают. Особенно брачные куплеты.
Так что лучше с детства учи анти-магические частушки. Или не подходи к воде без свидетелей."
Русалочья неделя. День второй.
Утро. Пруд за лечебницей — кипит.
— Доктор! — зовёт сосед. — У меня жена с утра на рассвете пошла умыться… и теперь плачет, когда слышит звук капель.
Жена — в платке, но волосы мокрые.
— Я всё чувствую, как будто вода шепчет.
— Что шепчет?
— “Ты — наша. Ты — ракушка. Пора домой.”
Поставили ведро соли у кровати. На всякий случай. Доктор сделал пометку: вода — опасный собеседник. Особенно на голодный желудок.
День третий.
Штопка ловит бабушку, которая идёт к реке с пакетом белья.
— Стирать?
— Нет. Отдать. Меня во сне просили передать трусы и благодарность.
— Кто?
— Голос. Водный. Воспитанный.
Выясняется: бабушка давно подкармливала русалок компотом и теперь в почёте как «земная тётушка».
День четвёртый. Письмо.
Приходит бандероль.
Внутри — ракушка, перо цапли и открытка:
«Лекарю. Не лезь. Мы договорились с мальчиком, он честный. Остальные — пусть молчат. Или поют — но осторожно.»
Доктор ставит чайник. С травами.
Добавляет пустырник. И немного валерианы — себе, не русалкам.
День пятый. Приём.
Приходит старый рыбак.
— Меня по ночам обнимает нечто скользкое.
— А в бодрствующем виде?
— Тоже. Только оно ещё поёт.
— Может, это кошмар?
— Нет, у неё голос как у моей бывшей. Только с эхом.
Аграфена варит отвар на сушёных угрях и фразах-предостережениях.
Пациенту становится легче. Пока он не слышит, как из бочки с водой доносится «Ой, дубинушка, ухнем…»
День шестой. Шторм.
Начинается дождь. Все ведра — полные. У кого-то вода в подполе.
А в подполе — хвост.
Светится. Медленно скользит к выходу.
Доктор закрывает люк.
Ставит сверху камень. И томик народной поэзии.
День седьмой. Исход.
Ночью ветер.
Утром — тишина.
Все, кто слышал песни, теперь спят спокойно.
Из-под порога у Тихона исчезают следы водорослей.
На окне — ракушка.
А внутри — только капля. Солёная.
Доктор открывает журнал и пишет:
«Неделя закончилась. Русалки ушли. Возможно — до следующей весны. Или до следующей песни. Рекомендуется: не петь у воды. Не смотреть в омут. Не думать, что всё это шутки.»
Вывод:
" Всякая вода что-то помнит. Особенно — обещания. Особенно — те, которые ты не помнишь."
ЛЕГЕНДА О ПОВИВАЛЬНОЙ РУСАЛКЕ
(в пересказе Аграфены — у печи, при луне, под чай с полынью)
— Было это давно. Когда луга ещё не стонали от налогов, а дети рождались не в больнице, а под икоту старых песен.
В одной деревне, где трава росла по пояс, а мужики не доживали до зубов, жила повитуха.
Звали её Марена.
Глаза — синие. Руки — как в коре выросли. Голос — такой, что ребёнок сам вылезал, лишь бы не слушать колыбельную.
Но был у Марены грех.
Она утопила свою дочь.
— Сама?
— Сама. За то, что та забеременела от непонятно кого. Говорила — от воды.
Марена не простила. Сказала: «Я жизнь даю, и я заберу».
И бросила девку в омут.
Через девять месяцев, когда в деревне не родился ни один ребёнок, Марена поняла: омут — не простил.
На следующее утро её нашли на берегу.
Живая. Мокрая. И с жабрами.
Она плакала — но уже не по-человечески.
С тех пор Марена стала повивальной русалкой.
Выходит только по ночам. Приходит к тем, кто рожает на болоте, в тайне, в стыде.
Никогда не берёт плату. Только смотрит, чтобы ребёнок жил.