Заходишь в гастроном 70-х, подходишь к витрине с конфетами — и словно попадаешь в лингвистический калейдоскоп. Названия сладостей в СССР часто звучали так, будто их придумывали не кондитеры, а писатели-фантасты, агитаторы или инженеры-ядерщики. "РотФронт", "Кремлёвская", "Ласточка", "Космос", "Эсмеральда", "Радий" — звучит как список персонажей или лозунгов, но никак не как десерты.
В одном ряду соседствовали идеологические лозунги, имена литературных героинь и термины из физики. Отечественные кондитерские фабрики наделяли сладости звучными, запоминающимися и часто неожиданными названиями. И за каждым таким названием почти всегда стояла история — идеологическая, культурная или просто маркетинговая.
"РотФронт" — не крик, а фабрика
Сегодня это слово воспринимается скорее как бренд. Но в 30–40-х годах оно звучало куда более политически. "РотФронт" — это сокращение от немецкого "Rote Front" — "Красный фронт". Так называлась организация немецких коммунистов, с которой Советский Союз активно дружил в межвоенные годы. И когда в 1931 году фабрике “Треби” присвоили новое имя, это было жестом политической солидарности.
Фабрика "РотФронт" производила множество знаковых конфет, в том числе и одноимённые — "РотФронт". Название пережило эпохи и осталось на прилавках даже после распада СССР, став уже чисто потребительским брендом, потеряв изначальный политический подтекст.
Интересно, что название "РотФронт" в советской среде переставало восприниматься как иностранное — оно стало родным, своим. Даже дети, не зная немецкого, знали: это вкусные конфеты, а значит — "РотФронт" — это хорошо. Этот бренд был настолько привычен, что воспринимался как синоним качества — не важно, что за ним стояла политическая история.
"Эсмеральда" — романтика в обёртке
В советской линейке кондитерских изделий вдруг появлялось нечто удивительно изысканное — вроде конфет "Эсмеральда". Название явно навеяно литературой, и это не случайно. В 50-х и 60-х активно шло расширение культурного кругозора, читатели советских библиотек тянулись к классике, в том числе зарубежной.
"Эсмеральда" — героиня "Собора Парижской Богоматери" Виктора Гюго. Имя звучит таинственно, мягко и красиво, создаёт ощущение чего-то праздничного и не совсем повседневного. Такая маркетинговая эстетика помогала выделить продукт в ряду других, подчеркнуть «европейский» шарм — даже если конфета была вполне обыденной.
В условиях дефицита и скромного ассортимента даже само название могло быть частью атмосферы праздника. Упаковка с надписью "Эсмеральда" выглядела более нарядной, а сами конфеты казались чуть вкуснее. И для ребёнка, и для взрослого это было как прикосновение к чему-то из другого мира — красивого и далёкого.
Это был способ привнести в повседневную жизнь каплю мечты. Ведь в стране, где многое было одинаковым, "Эсмеральда" становилась окном в иное — утончённое, загадочное.
"Радий": наука — это мода
Да, были и такие конфеты. И дело тут вовсе не в опасных ингредиентах. В середине XX века научно-технический прогресс воспринимался как культурная ценность. Всё, что ассоциировалось с наукой, — было модно и даже престижно. Атом, реактор, элементарная частица — всё это легко перекочёвывало в названия кафе, товаров и, как видим, сладостей.
"Радий" — это символ научной мощи и прогресса. Конечно, никаких радиоактивных компонентов в составе не было. Но слово звучало весомо, с "научным блеском". Такой ход был скорее попыткой "упаковать" патриотизм в научно-культурную обёртку.
Советская наука гордилась своими успехами, и это проникало даже в конфетные обёртки. Если можно было гордиться Гагариным, то почему бы не гордиться "Радием"? Тем более что слово было редкое, звучное, и отлично цепляло глаз на витрине. В то время это был почти гарантированный способ привлечь внимание.
Кроме того, такие названия олицетворяли веру в лучшее будущее. Конфета "Радий" — это как символ светлой эры, которая наступит уже скоро, — прямо с первого укуса.
Между лирикой и лозунгами
Советские сладости назывались по-разному: от "Детской мечты" до "Коммунарки". Иногда название подбиралось под фабрику, иногда — под эпоху. В одних случаях работала лирика, в других — идеология.
Могли назвать "Юность", "Полет", "Орлёнок" — чтобы вдохновлять. Могли "Фауст" или "Трюфель" — чтобы казаться культурными и утончёнными. А иногда просто брали звучное слово, которое "красиво ложится" на упаковку.
Некоторые названия конфет вдохновлялись темами дружбы народов — "Дунайские зори", "Казахстанская", "Бухарест". Были и географические отсылки — "Алёнка", "Мишка на севере", "Черноморская". Каждое название — как маленький слоган, несущий не только вкус, но и образ.
Так и формировался тот самый сладкий язык эпохи — с привкусом геополитики, романтики и прогресса. Он отражал представление о прекрасном, полезном и нужном — даже в конфетах. Каждая конфета становилась маленькой каплей культуры, вложенной в повседневную реальность.