Шестеро вышли из ледяного ада Медвежьего Ущелья, но лишь один вернулся. Волосы его были белы, как первый иней на тундре, а на лице застыл немой крик, так и не сорвавшийся с губ. Он больше никогда не заговорит. Шестеро отважились бросить вызов древнему проклятию Туунгака, что в ту зиму пробудилось в сердце канадской Арктики. Что их забрало? Что он видел? И почему эта тундра до сих пор хранит его безмолвный ужас?
Зима в канадской Арктике всегда была безжалостной. Мороз выжигал дыхание, превращая его в ледяные кристаллы, а снег ложился плотным, глушащим саваном, поглощавшим любой звук, оставляя лишь звенящую, угнетающую тишину. Именно в это безмолвие, в самое сердце дикого края, известного как Медвежье Ущелье, отправилась группа из шести молодых, амбициозных и, откровенно говоря, самонадеянных туристов из Ванкувера. Их гнала жажда адреналина, романтика нехоженых троп и иллюзия победы над стихией. Для них это был вызов, проверка на прочность, высеченная на скрижалях их самоуверенности.
Эйвери, опытный гид, чьи глаза цвета стального льда замечали не только трещины на ледниках, но и тонкие нити беспокойства на лицах подопечных, вела группу. За ее плечами были десятки маршрутов по самым суровым уголкам Севера. Эйвери обладала редким сочетанием практичности и почтительного страха перед мощью тундры. Она знала, что Арктика не прощает ошибок, а лед хранит свои тайны в вечной мерзлоте. С ней шли Лиам, рослый парень с заразительным смехом, всегда готовый разрядить обстановку шуткой; Бенджамин, молчаливый фотограф, чьи руки одинаково ловко обращались и с камерой, и с ледорубом; Хлоя, педантичная и заботливая, неустанно проверявшая запасы и снаряжение; и два студента, братья Оуэн и Итан. Оуэн – бойкий и громкий, Итан – тихий, с привычкой впитывать окружающее молча, с широко открытыми глазами.
Их путь пролегал через бескрайние снежные поля и редкие перелески карликовых берез, пока они не достигли последнего клочка цивилизации перед погружением в дикий массив – крошечного поселения Нуналайт. Домишки, прижавшиеся к земле, будто спасаясь от ветра, казались частью пейзажа. Здесь, у покосившегося снегохода, кутаясь в пеструю парку из шкуры, их встретил старик Каюк. Его лицо, изрезанное морщинами глубже трещин на льду, напоминало карту забытых троп, а глаза, мудрые и пронзительные, будто видели сквозь время и снежную пелену. Он разглядывал чужаков с молчаливым любопытством.
Когда Эйвери объяснила маршрут к замерзшему озеру в сердце Ущелья, Каюк медленно покачал головой. Его голос был скрипучим, как полозья нарт по насту, но слова падали четко, как льдинки:
– Идете вы, молодые, в злые места, – прохрипел он. Взгляд задержался на лицах юношей. – Там, говорят, Туунгак бродит. Не зверь. Дух. Следов не оставляет. А тела… тела без глаз находит.
Лиам фыркнул, пытаясь смахнуть нарастающее напряжение:
– Что это, дедушка? Местные байки для впечатлительных горожан?
Бенджамин молча поднял камеру, щелкнув затвором, завороженный колоритом старика. Хлоя поправила лямку рюкзака, нервно оглянувшись на темнеющий горизонт. Оуэн и Итан переглянулись, в их глазах мелькнул испуг, быстро подавленный нервным смешком. Эйвери же слушала, не отрывая взгляда от Каюка. Она знала, что легенды инуитов редко рождаются на пустом месте.
– Что вы имеете в виду, Каюк? – спросила она, голос ровный, но в нем ощущалась стальная нить.
Старик лишь покачал головой, глаза его потускнели.
– Земля она живая. Забирает тех, кто ее не чтит. Туунгак – не плоть. Он дыхание зимы, воплощение старой злобы. Говорю: не ходите. Дорога там одна – в никуда.
Слова его повисли в ледяном воздухе, хрупкие и зловещие. Но молодые люди, окрыленные своей технологией и городской спесью, лишь отмахнулись. Суеверия – удел стариков, не для современных людей с GPS и спутниковыми телефонами. Они вежливо, но с едва заметным снисхождением поблагодарили Каюка и двинулись дальше, оставив его предостережение позади, как выброшенную пустую консервную банку.
Чем глубже они врезались в Ущелье, тем сильнее сжималось сердце. Гигантские ледяные стены, подпирающие свинцовое небо, образовывали мрачные своды. Солнце, если и показывалось, едва пробивалось сквозь тяжелую пелену облаков, превращая день в вечные сумерки. Воздух становился тоньше, колючее, а тишина – оглушительной. Каждый шаг по хрустящему снегу, каждый скрип креплений лыж казался кощунственно громким, нарушающим древний покой.
К вечеру, когда последние проблески света угасали, окрашивая небо в грязно-фиолетовые тона, они достигли первой стоянки. Небольшая площадка у кромки огромного замерзшего озера, окруженная нависающими ледяными глыбами, упомянутыми в их цифровом путеводителе. Место было величественным, но в его холодной красоте таилась первобытная, пугающая сила. Эйвери выбрала его из-за относительной защиты от ветра и ровной поверхности для палаток.
Они быстро разбили лагерь – три ярких купола, резко контрастирующих с белизной. Развели костер. Пламя, пляшущее в такт их пока еще возбужденным сердцам, казалось крошечным и дерзким в этой бездне льда. Горячий чай и сытный ужин немного растопили ледок напряженности, наросший после слов Каюка. Смех, разговоры о предстоящем восхождении на ближайший глетчер наполнили воздух, пытаясь заглушить немой ропот тундры. Но даже сквозь шутки и планы каждый чувствовал, как холод проникает не только под многослойную одежду, но и глубже, в самое нутро. Где-то за стеной темноты и льда что-то ждало. Что-то, что старик Каюк назвал Туунгаком. И хотя они отмахивались от его слов, в глубине души каждый ощущал ледяное прикосновение предчувствия. Тундра начала свое неспешное, жуткое дыхание.
Первая ночь в сердце Медвежьего Ущелья опустилась стремительно и беспощадно, как гигантская ледяная заслонка, отрезавшая их от мира. Костер, ярко пылавший час назад, превратился в кучку мерцающих угольков, отбрасывающих прыгающие, искаженные тени на ближайшие ледяные глыбы. Звезд не было видно за плотной пеленой облаков. Свет фонарей из палаток, казалось, не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал бездонную, первобытную пустоту вокруг. В палатку заползал холод, пробирающий до костей даже сквозь теплые спальники. Каждый треск льда где-то вдалеке, каждый шорох снега, сдуваемого ветром с карниза, заставлял вздрагивать. Тундра, казавшаяся величественной днем, теперь обретала зловещие очертания. В ее безмолвии таилась непостижимая глубина, и каждый, независимо от дневного скепсиса, ощущал ее кожей. Воздух стоял недвижимый, тяжелый, так что собственное дыхание казалось громким раскатом.
Лиам, Бенджамин и Оуэн заняли одну палатку. Хлоя с Эйвери – другую. Итан, самый молодой и неопытный, но и самый восприимчивый к окружающей атмосфере, остался в третьей, чувствуя острое одиночество. Он лежал, свернувшись калачиком в спальнике, пытаясь уснуть, но разум отказывался отключаться. В каждом порыве ветра, гулявшего по Ущелью, ему чудились невнятные звуки, будто тундра пыталась что-то сказать, поведать что-то древнее и страшное.
И тут это началось.
Сначала – едва различимый звук, похожий на протяжный стон ветра в расселине. Потом он усилился, обретая форму. Вой. Долгий, тягучий, пронизывающий до мурашек. Он не походил на вой волка или песца. Этот вой был иным. Наполненным первобытной тоской, древней скорбью и одновременно ледяной, хищной мощью. Казалось, он исходил не из конкретной точки, а из самого льда под ними, из глубины озерных недр, пробиваясь сквозь толщу веков и замерзшей воды.
Итан вздрогнул. Холодный пот выступил на лбу, несмотря на мороз. Он замер, прислушиваясь. Вой то затихал, то нарастал вновь, каждый раз становясь отчетливее и… ближе. Он чувствовал, как звук вибрирует в костях, вызывая слепой, необъяснимый ужас.
Из соседней палатки донесся шепот. Голос Хлои, дрожащий:
– Эйвери… ты слышишь?
Ответ прозвучал спокойнее, но с металлической ноткой:
– Слышу. Ветер играет со льдом. Или зверь какой. Не волнуйся.
Но ее голос не убедил ни Хлою, ни Итана, да и, вероятно, ее саму.
В палатке мужчин Лиам, дневной балагур, тихо выругался:
– Да что за чертовщина? – пробормотал он.
Бенджамин, обычно невозмутимый, замер. Дыхание Оуэна участилось. Вой повторился, на этот раз дольше и мощнее. Он казался живым, пульсирующим, обволакивающим лагерь со всех сторон. В нем было что-то нездешнее, что-то, от чего сердце сжималось от инстинктивного ужаса. Будто сама земля под ними дышала и стонала.
Лиам, пытаясь сохранить браваду, громко крикнул:
– Ну что, парни, это, наверное, тот самый Туунгак, что нам дед обещал! Слышите, как воет? Наверное, проголодался!
Он попытался рассмеяться, но смех вышел деревянным, фальшивым. Его никто не поддержал. Повисла тягостная тишина, нарушаемая только монотонным воем и учащенным стуком сердец. Итан, сжавшись в комок, представил себе образ, нарисованный Каюком. Туунгак без следов. Тела без глаз. Его воображение, обычно яркое, стало источником чистого, неразбавленного страха. Он чувствовал, что этот вой – не просто звук. Это был зов. Предупреждение. Или предвестник чего-то неминуемого.
Ночь тянулась бесконечно. Усталость боролась со страхом. Сон, если и приходил, был поверхностным, тревожным, наполненным ледяными пустошами и пронзительными звуками. Никто не спал крепко. Все чувствовали: их окружает нечто большее, чем просто дикая природа. Нечто, что прислушивалось к их дыханию, к их страху, и ждало своего часа.
С первыми проблесками серого, бесцветного рассвета вой стих, оставив после себя лишь холодную, давящую тишину. Но его отзвуки навсегда врезались в сознание каждого, предвещая грядущие ужасы.
Рассвет принес не облегчение, а новую, более жуткую реальность. Небо было затянуто плотными, низкими тучами, сулящими снег. Царила звенящая тишина, нарушаемая лишь хрустом их шагов по насту. Воздух был пронзительно чист и обжигающе холоден. Эйвери, поднявшаяся первой проверить лагерь, сразу почувствовала неладное. Ее опытный взгляд уловил это мгновенно. Одна из трех палаток – та, где ночевали Лиам, Бенджамин и Оуэн – была не в порядке. Входная молния расстегнута, а боковая стенка порвана, будто ее вспороли чем-то невероятно острым и сильным.
Сердце Эйвери екнуло.
– Лиам! Бенджамин! Оуэн! – позвала она. Голос, обычно уверенный, прозвучал сдавленно.
Из палатки с Хлоей выглянула сама Хлоя. Лицо бледное, глаза расширены от тревоги.
– Что случилось, Эйв?
Из поврежденной палатки выполз сонный Бенджамин, за ним – Оуэн. Лицо парня было перекошено от растерянности и страха.
– Лиама… нет, – пробормотал Бенджамин, едва слышно.
Итан, выбравшийся из своей палатки, почувствовал, как кровь стынет. Как нет? Он же был тут!
Вокруг палатки не было следов борьбы, ничего, указывающего на сопротивление. Все вещи Лиама – рюкзак, спальник, термос – лежали на своих местах, аккуратно. Это было самым пугающим. Он просто исчез. Растворился в ночи, оставив лишь порванную ткань.
Эйвери, подавляя панику, подошла к озеру. Взгляд скользнул по зеркалу льда. И там, на гладкой поверхности, она их увидела. Глубокие, широкие отпечатки. Не когти, не лапы. Словно огромные, заостренные ледяные сосульки врезались в лед. Они были массивнее следов медведя, с необычным, растянутым рисунком. Следы вели от палатки Лиама прямо к кромке льда и… обрывались у самой воды, будто существо сошло с них или взлетело.
– Следы, – прошептала Хлоя, подойдя ближе. Глаза ее были огромными от ужаса. – Это… это ни на что не похоже.
Голос Эйвери напрягся:
– Это… не зверь.
Слова Каюка эхом отдались в голове: "Следов не оставляет". Но следы были здесь. Неоспоримые. Пугающие. Или старик имел в виду что-то иное?
Бенджамин, дрожащими руками, достал камеру, сделал несколько снимков. Оуэн был бледен как снег, губы дрожали.
– Мы должны его найти! Он не мог просто уйти!
Эйвери попыталась связаться по спутниковому телефону. Достала устройство из внутреннего кармана, включила. Экран тускло светился. Вместо устойчивого сигнала – лишь хаотичные помехи, шипение и треск.
– Шипит… – пробормотала она. – Связи нет.
Отсутствие связи стало невидимой стеной, отрезавшей их от мира, усилив чувство ловушки. Их последняя нить к спасению оказалась мертвой.
– Помехи? – недоверчиво спросил Бенджамин. – Но вчера все работало!
– Возможно, из-за погоды… или что-то повредило антенну, – пыталась звучать убедительно Эйвери, но тревога в голосе была явной. Она понимала: это часть того же зловещего сценария, что забрал Лиама.
Начался снегопад. Мелкие, колючие ледяные иглы медленно сыпались с неба, постепенно засыпая странные следы на льду. Зловещее напоминание о том, как быстро стираются надежды.
Они попытались пройти по следам, но снег заметал их за считанные минуты. Тундра казалась одинаковой во всех направлениях – белый, безжизненный лабиринт снега, льда и камня.
– Мы не можем идти вслепую, – решила Эйвери, голос тверд, несмотря на дрожь внутри. – Снег все скроет, и мы потеряемся. Возвращаемся в лагерь. Нужен план.
Но какой план? Их осталось пятеро. Один исчез бесследно в морозной ночи. Единственная улика – странные следы на льду, бесследно исчезнувшие. Паника, бывшая лишь тенью прошлой ночью, начала накрывать волной. Они собрались у костра, но огонь не согревал душ. Взгляды избегали друг друга. Каждый нерв был натянут. Что-то было в тундре. Что-то, не желавшее их ухода. И оно сделало первый ход.
Они сидели, прижавшись друг к другу, наблюдая за падающим снегом, который стирал границу между лагерем и белой пустотой. Становилось ясно: их приключение обернулось кошмаром. Над ними нависла тень Туунгака. И он показал свои ледяные когти.
Снег, начавшийся утром, к полудню превратился в настоящую арктическую пургу. Небо слилось с землей, видимость упала до нескольких метров. Ледяные вихри кружили лагерь, осыпая лица колючей крошкой, завывая в скалах, как хор потерянных душ. Казалось, сама природа восстала, стремясь стереть их с лица земли.
Группа, теперь из Эйвери, Бенджамина, Хлои, Оуэна и Итана, была заперта в своем крошечном убежище. Поиски Лиама стали бессмысленны. За считанные часы пурга замела все следы. Тундра превратилась во враждебный, невидимый лабиринт. Каждая ледяная глыба стала похожей, каждый сугроб таил опасность. Спутниковый телефон оставался мертвым, шипящим куском пластика. Попытки Эйвери поймать сигнал были тщетны. Они были отрезаны полностью.
С изоляцией пришла паранойя. Слова Каюка, так легкомысленно отброшенные, звучали в головах с пугающей ясностью. Туунгак. Тела без глаз. Неужели это не сказки? Неужели они столкнулись с чем-то запредельным?
– Мы должны попытаться уйти отсюда! – выкрикнул Оуэн, его голос пронзителен от страха. Он метался внутри палатки. – Мы не можем просто сидеть и ждать!
– Куда, Оуэн? – резко спросила Хлоя, голос охрип. – Ты видел, что там? Мы не пройдем и километра в такую пургу! Замерзнем или потеряемся!
Споры участились, стали ожесточенными. Страх и голод (хотя запасы были, начало казаться, что их мало) вытаскивали наружу худшее. Лиам, скреплявший группу, исчез. Вакуум заполнялся подозрениями.
– Может, Лиам просто свалил? – предположил Бенджамин, сам не веря в это. – Устал, решил вернуться один.
– Через такую пургу? Без снаряжения? – покачала головой Эйвери. – И оставил бы палатку разорванной? Это нелогично, Бен. Что-то его забрало.
Взгляд Эйвери остановился на Итане, молча сидевшем в углу, обхватив колени. Его глаза были широко открыты, в них читался всепоглощающий ужас. С тех пор как пропал Лиам, он не проронил ни слова. Его юный разум, казалось, был полностью поглощен страхом. Он дрожал, но не только от холода. От осознания ловушки.
Эйвери попыталась вернуть подобие порядка:
– Остаемся здесь, пока буря не кончится. Экономим еду. Дежурства. Никто не выходит один. Ясно?
Ее голос, хоть и строгий, не скрывал усталости. Положение было критическим. В сердце дикой Арктики, без связи, с пропавшим товарищем и ощущением невидимого наблюдения. Каждый шорох за стенкой палатки казался шагом, каждый вой ветра – рычанием. Они сидели, вглядываясь во вход, ожидая, что Туунгак ворвется в любую секунду. Напряжение сгустило воздух.
В эту ночь никто не спал. Дремали урывками, прислушиваясь к каждому звуку. Холод проникал в души, замораживая надежду. Они были в тисках стихии, и нечто древнее и злобное ждало снаружи. Нечто, сделавшее первый шаг и готовившееся к следующему. Тундра дышала, и ее дыхание было холодом смерти.
Следующий день принес лишь продолжение кошмара. Пурга не утихала. Видимость нулевая. Каждая попытка выйти – самоубийство. Запасы таяли, но больше всего истощало постоянное напряжение. Сон – поверхностный, с кошмарами о темных силуэтах и ледяных когтях.
К ночи, когда холод стал пронзительнее, а тьма – абсолютной, пришел следующий удар. Хлоя, всегда организованная, вышла из общей палатки (теперь они все ютились вместе) в соседнюю, где хранились запасы, за дополнительным одеялом. Она была в паре метров. Эйвери сидела у тлеющих углей костра, пытаясь их раздуть. Итан съежился рядом.
– Сейчас, Эйв! – крикнула Хлоя. Голос слегка напряжен, но обычный.
Эйвери кивнула, не поднимая головы. Прошла минута. Две. Тишину нарушал лишь вой ветра.
– Хлоя! – позвала Эйвери. Сердце учащенно забилось. Ответа не было.
Она вскочила, схватив мощный фонарь. Луч метнулся по заснеженному пространству. Палатка с запасами была на месте. Вход закрыт. Но Хлои не было ни у палатки, ни внутри. Она исчезла.
– Хлоя! – закричала Эйвери, голос сорвался. – Бенджамин! Оуэн! Итан! Наружу!
Бенджамин и Оуэн выскочили, напуганные. Итан последовал. Глаза его были огромными.
– Хлои нет, – прошептала Эйвери, голос дрожал. – Она… просто исчезла.
Не было ни криков, ни борьбы, ни следов. Абсолютно ничего. Хлоя растворилась в воздухе. Это было страшнее исчезновения Лиама. Тогда были следы, порванная палатка. Теперь – пустота.
Террор сдавил горло. Второе исчезновение. Прямо у них на глазах.
– Что это?! Что это такое?! – завопил Оуэн, голос перешел в истерический визг. Он метался по лагерю, как загнанный зверь.
Бенджамин, обычно невозмутимый, выглядел так, будто вот-вот рухнет. Руки дрожали. Слова застревали в горле.
Итан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Два человека за две ночи. Без объяснений. Только зловещее, необъяснимое зло.
Эйвери, цепляясь за остатки самообладания, подошла к палатке с запасами. Все на месте. Вещи Хлои, ее спальник – нетронуты.
– Это не человек, – прошептала Эйвери. – Это что-то другое. Оно не оставляет следов. Как говорил Каюк.
Слова старика стали зловещим пророчеством. Туунгак. Не оставляет следов.
Паника нарастала. Подозрительные взгляды скользили друг по другу. Кто-то из них? Но как? Или нечто невидимое, бесшумное, способное проникнуть в центр лагеря и забрать человека без звука?
– Держимся вместе! – голос Эйвери был низким, твердым. – Всё в одну палатку. Костёр гореть всю ночь. Никто не выходит один. Держимся до утра.
Они втроем – Эйвери, Бенджамин и Итан – перебрались в самую большую палатку, тесно прижавшись. Оуэн, несмотря на истерику, втиснулся к ним. Сидели, не смыкая глаз, вглядываясь в тряпичную стенку. Пространство вокруг стало враждебным, насыщенным невидимым присутствием. Мороз крепчал. Но страшнее всего было ожидание. Они знали: там, в темноте, что-то ждет. Что-то, забирающее их одного за другим. Без следов. Без шанса. Призраки ночи танцевали вокруг, предвкушая новую жертву. Мыши в ловушке. Невидимый хищник. Грань рассудка трещала.
Новая ночь принесла новый ужас. Несмотря на то, что четверо сгрудились вместе, невидимый охотник снова нанес удар. В предрассветные часы, когда сонное сознание особенно уязвимо, пропал Оуэн. Эйвери проснулась от ледяного сквозняка. Входная молница палатки была приоткрыта. Спальник Оуэна – пуст. Он исчез. Так же бесшумно, как Хлоя. Ни звука, ни следа на снегу у входа. Необъяснимо. Как можно исчезнуть из палатки, где спят трое?
Бенджамин, увидев пустой спальник, издал глухой стон. Лицо исказилось от ужаса и отчаяния. Он затрясся. Слезы наворачивались, мгновенно замерзая.
– Нет… только не Оуэн… – прошептал он. Он был сломлен.
Итан, сжавшись, смотрел на пустоту. Разум отказывался верить. Трое. За три ночи. Что-то немыслимое.
Эйвери, несмотря на леденящий душу страх, понимала: нужно действовать.
– Бенджамин, Итан, мы не можем сидеть! – Голос был резким. – Ждать – значит ждать своей очереди.
Бенджамин лишь мотал головой, взгляд остекленел.
– Что нам делать, Эйвери? Куда идти? Оно… оно везде. Невидимо. Забирает одного за другим.
– Попробуем уйти. Пурга чуть стихла. Видимость лучше. Рискнем. Оставаться – смерть.
Эйвери оглядела лагерь. Ни следа, ничего. Словно призраки ходят сквозь стены.
– Старик Каюк… – прошептал Итан, голос хриплый. – Туунгак. Не оставляет следов. Его юное лицо было белым. Он понял ужасную правду. Не зверь. Не человек. Нечто за гранью.
Бенджамин вдруг поднял голову. В глазах вспыхнул огонек безумия.
– Нет! Мы не можем идти! Оно ждет! Оно знает! – Он попытался встать, но ноги подкосились. Он рухнул, уткнувшись лицом в руки, и зарыдал – сухими, надрывными рыданиями отчаяния. Он был сломлен окончательно.
В этот момент, словно в ответ, из тундры донесся звук. Не вой. Низкий, утробный рык, который, казалось, вибрировал в самой земле под ногами. Близко. Очень близко.
Бенджамин поднял голову. Глаза полны ужаса. Он увидел что-то, чего не видели Эйвери и Итан. Что-то в тенях за торосами льда. Тело его застыло. Затем – короткий, обрывистый крик. Не громкий, но наполненный такой болью и абсолютным ужасом, что пронзил воздух ледяным клинком.
Прежде чем Эйвери успела среагировать, Бенджамин рванулся из палатки, как безумный, прямо в бушующую пургу. Он бежал, не разбирая дороги. Его силуэт быстро растворился в белой мгле.
– Бенджамин! – закричала Эйвери, пытаясь броситься за ним. Но было поздно. Еще одна тень в танце смерти.
Теперь их осталось двое: Эйвери и Итан. Проводница и юноша на грани. Тундра сгустилась вокруг, наполненная невидимыми глазами. Они чувствовали себя загнанными. Каждый шорох, каждый порыв ветра – шепот хищника, наслаждающегося их страхом. Эйвери схватила Итана за руку.
– Бежим. Сейчас. Быстро!
Голос был тверд, но в глазах – понимание последнего шанса. Последний акт леденящего танца, где Туунгак был дирижером.
Время сжалось до одного момента, наполненного первобытным ужасом. Эйвери поняла: бежать вместе – смерти подобно. Существо было быстрее, мощнее. Оно перекрывало путь к спасению в ледяных скалах. Единственный шанс – дать Итану фору. Решение созрело мгновенно. Ужасное и героическое.
– Беги, Итан! Беги! Не оглядывайся! – крикнула она, оттолкнув его со всей силы в сторону относительно открытого льда. Голос – отчаяние и стальная воля.
Прежде чем Итан понял, Эйвери вместо бегства к укрытию бросилась НАВСТРЕЧУ тому направлению, откуда донесся рык. Она знала – это смерть. Но она должна была отвлечь. Купить секунды.
– Эйвери, нет! – закричал Итан, но его голос утонул в ветре и нарастающем рычании.
Существо, казалось, удивилось такой дерзости. Огромная голова наклонилась. Голубые бездны глаз вспыхнули ярче. Оно не ожидало сопротивления. Эйвери с последним всплеском адреналина швырнула в него свой ледоруб. Инструмент со звоном отскочил от массивного плеча, как щепка. Существо зарычало – низко, мощно, так что лед дрогнул под ногами.
Затем случилось то, что навсегда врезалось в память Итана. Существо двинулось с невероятной скоростью. Не бег – скольжение, плавное и бесшумное по льду. Огромные, похожие на сосульки когти взметнулись. Раздался один, короткий, пронзительный крик Эйвери. Потом – глухой, влажный хруст.
Итан не смотрел. Он побежал. Бежал так, как никогда. Легкие горели, ноги отказывали. Но он не мог остановиться. Звуки схватки позади – рычание, хрип, скрежет по льду – слились в один ужасный какофонический гул. В ушах звенело: "Беги! Беги! Беги!"
Он услышал вой Туунгака, разнесшийся над озером. Но это был не тоскливый зов. Это был торжествующий рев победителя. Итан не оглядывался. Не смел. Он знал: Эйвери купила ему призрачный шанс ценою своей жизни. Ценой неимоверной. Он бежал в белый ад пурги, в бескрайние снега, оставив позади смерть и яркие голубые глаза, преследовавшие его во тьме. Он бежал, не зная куда. Каждый шаг – шаг в безумие.
Бег Итана был слепым порывом. Он не знал направления, только "прочь". Мороз выжигал лицо, сковывал конечности. Снег цеплялся, замедлял. Но ужас гнал вперед. Он потерялся окончательно. Тундра слилась в бесконечную белую пустыню. Холод становился невыносимым, силы таяли. Разум, до этого сжатый страхом, начал распадаться под гнетом шока и переохлаждения. Образы друзей, их смех, их исчезновение, крик Эйвери – все кружилось, смешиваясь с торжествующим воем в ушах.
Сколько он блуждал? День? Два? Он потерял счет. Голод, жажда, но больше всего – холод. Он падал, поднимался, снова падал. Тело немело. Сознание тонуло в тумане. Галлюцинации: голубые глаза в снежных вихрях, Лиам, зовущий из ниоткуда, Хлоя, улыбающаяся сквозь ледяную пелену. Когда закрывал глаза – видел Эйвери, ее последний взгляд. Ее жертву.
Его волосы, темные от рождения, начали белеть. Сначала пряди, потом целые участки, словно иней покрывал голову. Лицо застыло в маске ужаса. Губы потрескались, посинели. Глаза широко открыты, будто он все еще видел Туунгака. Он стал похож на старика, изможденного и сломленного.
На третий день, когда надежда угасла, и он уже не мог идти, его нашли. Поисковая группа, поднятая по тревоге родственниками, не дождавшимися возвращения, прочесывала район. Они почти не надеялись найти живых. Обнаружили его у подножия ледяного тороса, почти засыпанного снегом. Он сидел, съежившись. Тело обмякло, но глаза были широко открыты, наполненные немым ужасом. Волосы – абсолютно белые, как снег под ним. Лицо – мертвенно-бледное. Рот застыл в беззвучном крике.
– Боже… он жив! – воскликнул один из спасателей. Они осторожно подошли. Он не реагировал. Не двигался. Не моргал. Жив, но разум, казалось, ушел. Они подняли его, завернули в термоодеяло. Он был легок, как ребенок.
– Что с ним? – спросил другой, глядя на белые волосы и застывший взгляд.
– Шок. Переохлаждение. Видел что-то ужасное, – пробормотал старший. Долгий путь обратно начался.
В больнице врачи боролись за его тело. Физически – истощение, но без критических обморожений. Психическое состояние вызывало ужас. Он был нем. Абсолютно. Не издавал звуков. Взгляд – пустой. Но иногда, при резком звуке или отдаленном воет ветра в вентиляции, глаза его расширялись, на лице проявлялась та самая застывшая маска ужаса. Он пережил нечто, сломавшее душу. Он встретил Туунгака. Вернулся другим. Сломленным. Эхо его невыкрикнутого ужаса навсегда застыло в нем.
Поиски остальных туристов длились недели. Результат – ноль. Ни тел, ни вещей, ни следов. Они исчезли, как будто их никогда не было. Только Итан, живое свидетельство кошмара, остался. Но он не рассказал ничего. Он стал вечным эхом своего собственного немого крика.
Итан никогда больше не говорил. Годы текли, но тишина оставалась его единственным спутником. Белые волосы так и не потемнели, зловещее напоминание о той ночи в Медвежьем Ущелье. Он жил в специализированном учреждении. Врачи, психологи бились о стену его молчания. Он сидел, глядя в пустоту, вздрагивая от воя ветра за окном или далекого лая. Его глаза, такие же глубокие и безмолвные, как арктические расселины, хранили ужас.
Попытки допроса были бесполезны. Он не реагировал. Не мог писать. Не выражал эмоций, кроме вечного застывшего ужаса. Для мира история шести туристов стала еще одной неразгаданной тайной Севера. Полиция закрыла дело: "Воздействие экстремальных природных факторов". Тела не нашли. Лишь Итан – живой, но немой свидетель.
В Нуналайте легенда о Туунгаке укрепилась. Слова Каюка передавались с благоговейным страхом.
– Он забрал их. Туунгак. Не терпит чужаков.
Дети боялись смотреть в сторону Ущелья. Взрослые шептались о Итане – живом доказательстве мощи древнего духа. Легенда обрастала деталями: Туунгак – не хищник, а древний дух Арктики, страж земель, пробуждающийся, когда высокомерные люди нарушают его покой. Он забирает не для пищи, а для сохранения баланса, наказания за неуважение. "Тела без глаз" – символ того, что дух забирает способность видеть, понимать истинную природу мира. Души жертв навеки остаются в ледяной темноте. Кто-то верил, что Туунгак не оставляет ничего. Кто-то – что уносит души в логово под лед, где они блуждают вечно, становясь частью тундры, ее безмолвными стражами.
Медвежье Ущелье осталось таким же – величественным, прекрасным, безжалостным. Оно хранит свои тайны в вечной мерзлоте. И по сей день, когда снег падает без конца и ветер воет особенно зловеще, жители Нуналайта говорят: Туунгак охотится. Он ждет тех, кто не знает меры, кто посмеет нарушить его покой. Чтобы забрать их голоса, их взгляд и превратить в эхо своего вечного, ледяного проклятия. А где-то в тишине Итан, живой свидетель, несет свое безмолвное бремя, навсегда связанное с увиденным ужасом. Туунгак ждет. Всегда.