Мерцающий луч фонаря выхватывает из кромешной тьмы облупившуюся штукатурку и ржавые рельсы, уходящие в черноту. Глубоко под землей, в заброшенных штольнях Уральских гор, Леонид Вольский ищет не руду, а ответы. Здесь, в лабиринтах "Кричащих Штолен", стены помнят стоны, а тишина – обманчива. Что откликается на его шаги в каменной гробнице, где десятилетия назад бесследно исчезла целая смена шахтеров? Сегодня ночью тишина лопнет.
Холод въедался в кости, словно ржавчина в металл. Леонид Вольский, известный в узких кругах как «ГеоСледопыт», поправил ремень тяжелого рюкзака, ощущая ледяное дыхание штольни на затылке. Фонарь на каске выхватывал из кромешной тьмы лишь жалкие островки реальности: обвалившуюся крепь, поблескивающие влагой рельсы, уходящие в непроглядную черноту, да пятна лишайника на каменных стенах. «Кричащие Штольни». Место, где десятилетия назад заживо похоронили смену шахтеров после внезапного обвала. Место, откуда не вернулись искатели приключений и сталкеры. Место, где, по слухам, до сих пор слышен стук кирок и приглушенные голоса.
Вольский двигался осторожно, каждый шаг отдавался гулким эхом в каменном чреве горы. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом сырости, тления и чего-то древнего, минерального. Через наушники шумел усилитель акустических сигналов – его самодельный «геофон», прибор, способный уловить малейшие вибрации камня. Он не верил в призраков. Он верил в энергию, в память камня, в необъяснимые, но фиксируемые наукой аномалии. «Кричащие Штольни» были полигоном для его самой смелой гипотезы. История этого места была кровавым пазлом: сначала – добыча редких руд, потом – лагерь для репрессированных, где люди гибли тысячами, позже – секретный объект с сомнительными экспериментами, и наконец – забвение. Столько боли, страха и отчаяния, впитанных стенами… Должен же быть отклик.
Углубившись в самое сердце старого участка, туда, где своды были выложены еще каторжниками, Вольский остановился. Температура на компактном термометре показывала +4°C. Он прикрепил датчики геофона к холодной, шершавой стене, стараясь найти точку с минимальными помехами. Проверка связи – в наушниках зашипел белый шум, затем – мертвая тишина, прерываемая лишь редкими каплями воды. Он прижал наушники плотнее, вслушиваясь в ожившую тишину. И тогда сквозь шум прорвалось: Тук-тук… тук-тук-тук. Отчетливо. Ритмично. Как будто кто-то бил киркой по камню где-то очень близко, за стеной. Пальцы Вольского непроизвольно сжали регулятор громкости. Тук-тук… тук-тук-тук. Звук не шел по воздуху. Он вибрировал сквозь камень, передаваясь напрямую в датчики. Тук-тук… И резко оборвался. На смену пришел другой звук – протяжный, металлический скрежет, будто огромная ржавая дверь медленно открывалась в кромешной тьме. По спине пробежали мурашки. "Резонанс? Оползень где-то глубже?" – пронеслось в голове, но рациональное объяснение не приносило облегчения. Температура на термометре вдруг дрогнула: +3.8°C.
Следуя подсказкам из пожелтевших отчетов о странных явлениях, Вольский нашел помещение, обозначенное на его схеме как «Лазарет». Здесь, среди остатков сгнивших коек и разбитых склянок, царила особая, гнетущая тишина. На каменном выступе он поставил жестяную миску с принесенной водой, зажег перед ней толстую свечу. Пламя колебалось, отбрасывая пляшущие тени на стены. Напротив, на гвозде, висело небольшое, потускневшее зеркало в круглой оправе – редкая уцелевшая деталь. Метод, описанный в дневниках одного из врачей лагеря, фанатика спиритизма, считавшего, что вода и зеркало в местах сильных страданий могут стать окном. Вольский сел спиной к зеркалу, лицом к миске и свече. Правила гласили: смотреть не прямо, а сквозь отражение в воде на дне миски, задавать вопросы в пустоту. "Глупость", – подумал он, но руки были холодны как лед. "Если здесь есть… отголосок… покажи знак," – прошептал он, глядя на дрожащее отражение пламени в черной воде. Внезапно пламя свечи резко наклонилось, будто от сильного сквозняка, хотя воздух был неподвижен. Одновременно термометр, лежащий рядом, показал резкий скачок: +1.2°C. Вода в миске забурлила мелкими пузырьками, как от кипения, хотя была ледяной. Вольский резко отпрянул. В наушниках геофона, лежавшего рядом, взорвался хаос – нарастающий гул, смешанный с десятками неразборчивых шепчущих голосов, сливающихся в один жуткий хор. Он сорвал наушники. Тишина лазарета теперь казалась громче любого крика.
Адреналин гнал его вверх по аварийной лестнице, ведущей к старым административным уровням. Деревянные ступени скрипели и прогибались под ногами. Холод усиливался с каждым шагом. На площадке перед дверью в бывший кабинет начальника участка термометр показывал уже -2°C. Необъяснимо. За дверью – пустота, пыль и сломанная мебель. Но именно здесь, по легенде, часто видели силуэт девушки – дочери одного из инженеров, пропавшей в штольнях в день обвала. Вольский включил диктофон. "Пытаюсь воссоздать… звуковую приманку," – записал он, голос слегка дрожал. Из портативного динамика полилась старая, скрипучая мелодия довоенного патефона и запись детского смеха, наложенная на тихий зов женского голоса: "Аня? Анечка, поиграй с нами…". Звук, неестественно громкий в мертвой тишине, резал слух. И вдруг – оглушительный хлопок прямо над головой! Свод будто ахнул. Диктофон погас. Одновременно из темноты конца коридора донесся четкий, леденящий душу звук: Тук-тук-тук. Тот самый ритм. Но теперь он звучал не в наушниках через камень. Он звучал в воздухе. Совсем рядом. Вольский не стал дожидаться продолжения. Он бежал вниз по лестнице, спотыкаясь, не оглядываясь, гонимый первобытным страхом, что за спиной в черноте коридора замер незримый силуэт.
Над заснеженными вершинами занимался холодный, серый рассвет. Вольский стоял у входа в штольню, курил, руки все еще мелко дрожали. Рюкзак с оборудованием, полным аномальных записей – скачков температуры, необъяснимых звуковых артефактов, внезапного отказа диктофона – казался непомерно тяжелым. Он не нашел призраков. Он нашел что-то. Что-то, что жило в каменных стенах, в перепадах холода, в самой тишине, нарушаемой эхом давно утихших шагов. Что-то, что откликалось на боль, на страх, на память. Наука пока молчала, предлагая лишь гипотезы о резонансе, инфразвуке, геомагнитных полях. Но стоя перед черным провалом «Кричащих Штолен», Леонид Вольский знал одно: горы помнят. И иногда, в кромешной тьме или на грани рассудка, они начинают говорить. Тихим, леденящим душу шепотом прошлого. Он бросил окурок в снег, последний раз оглянулся на зияющий черный вход и зашагал прочь, унося в себе холод каменного чрева и неразрешенный вопрос: что же откликнулось ему в той кромешной тьме? Данные требовали анализа, но ответ, если он и был, возможно, лежал не в области приборов, а в неуютной правде о следе, который оставляет человеческое страдание в самом камне. Штольня замолчала, погрузившись в свой вечный сон, унося тайны глубже, в нерушимую толщу горы.