Тишина после ухода Арины была хуже крика. Она висела в избе тяжелым, ледяным пологом, пропитанным запахом гари и полынной горечью куклы. Агафья, сжав Маринку так, что девочка тихо пискнула, глядела на темные царапины на тряпичной ладошке куклы, как на смертный приговор. Ефим стоял у окна, спиной к комнате, его плечи были напряжены, как тетива лука. Он смотрел на застывшую деревню, на потемневший лес на горизонте, но видел только ту дрожащую костяную лапу в углу и бездонную Тьму за елью.
-Что же нам делать-то, Ефим? -сорвавшимся шепотом спросила Агафья. -Сидеть и ждать, пока... пока оно через эту... эту тряпицу не влезет в дом? Или Маринку... -Голос ее оборвался.
Ефим медленно обернулся. Лицо его было каменным, но в глазах горел холодный огонь решимости.
-Не влезет, -сказал он твердо. -Не дадим. Мост... этот мост надо сжечь. Разрушить. Раз и навсегда.
Он шагнул к столу, рука потянулась к кукле. Но в тот же миг Маринка вырвалась из бабкиных объятий.
-Нет! -крикнула она, неожиданно громко и резко. Не детским голоском, а каким-то чужим, прерывистым. -Не тронь! Он... он не позволит!
Ефим замер, пораженный. Агафья ахнула, зажав рот ладонью. Маринка стояла перед ними, бледная как снег за окном, ее синие глаза были широко распахнуты, но взгляд казался отсутствующим, устремленным куда-то вдаль, сквозь стены. Она не смотрела на них. Она слушала.
-Маринка? Солнышко? -осторожно позвала Агафья, протягивая руку.
Девочка дернула головой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. По ее щеке скатилась слеза, но не теплая, а холодная, почти ледяная.
-Шшш... -прошипела она. -Он говорит... Голос... изо льда... и колючек...
В избе снова повисла тишина, но теперь она была иной. Напряженной, звенящей, как лед перед треском. Казалось, воздух стал гуще, холоднее. Дыхание вырывалось ртом белыми клубами, хотя печь еще топилась. Агафья потерла руки, пытаясь согреть окоченевшие пальцы.
И тогда кукла на столе заговорила.
Не губами -у нее не было рта. Звук исходил от нее самого, вибрируя в грубой ткани, дребезжа, как ветер в пустой бутылке. Он был низким, скрипучим, похожим на скрежет льдин друг о друга, на шелест сухого вереска по мерзлой земле. Это был не язык людей. Это был язык самой стужи, язык древнего, бездушного холода.
-Отдайте... -проскрежетал "голос", заставляя стекла в окнах мелко задрожать. -Отдайте... что не ваше...
Агафья вскрикнула и отшатнулась. Ефим схватил топор, прислоненный к печи, но не поднял его. Его костяшки побелели.
-Что отдать? -спросил он громко, четко, глядя не на куклу, а на Маринку. Держалась ли в ней еще его внучка? -Говори!
Маринка вздрогнула, как от удара. Ее губы шевельнулись, повторяя слова ледяного голоса, но без звука. А кукла скрежетала дальше:
-Тень... Плоть... Дух... Открытый... Мост... Отдайте... Или... -Голос прервался на мгновение, и в этой паузе послышался слабый, жалобный звук -почти рычание, почти стон. Знакомый. Звук медведя. Но он был мгновенно заглушён, поглощен нарастающим, всепоглощающим холодом и скрежетом: ...Или возьмем... Малую... Проводника... Она... открыта... Зовет...
-Нет! -закричала Агафья, бросаясь к Маринке, но девочка вдруг отпрянула от нее, как от огня. Ее глаза, синие и глубокие, были полны недетского ужаса, но и странного, притягательного любопытства.
-Он... он там... -прошептала она, глядя в темный угол, где появлялась лапа. -Косматый... Он плачет... Заперт... в клетке... изо льда... А Оно... Оно смеется... колючим смехом...
Кукла заскрипела с новой силой, игнорируя слова о медведе:
-Выбор... Мало времени... Холод... идет...
Вдруг Маринка резко вскинула голову. Она перевела взгляд с угла на окно. Ее лицо исказилось паникой.
-Воды! -выдохнула она. -Слышите? Вода... замерзает!
Ефим и Агафья насторожились. Снаружи, сквозь завывание ветра, доносился странный, нарастающий звук. Не скрип снега, не вой в трубе. Это был низкий, непрерывный гул, похожий на... на замерзающую реку. На ломку льда под невыносимым давлением. Но река Сумрачная была далеко. Звук шел от колодца. От их собственного колодца во дворе.
Ефим бросился к сеням, распахнул наружную дверь. Ледяное дыхание зимы ударило в лицо. И он увидел. Колодезный сруб был покрыт толстым, неестественно быстро наросшим слоем инея, искрящегося в тусклом свете. А из его темного жерла поднимался не пар, а струйка... дыма? Нет. Это был холод. Видимый, плотный, стелющийся по земле белесой пеленой. И звук -тот самый гул -исходил из глубины. Казалось, сама вода в колодце вскипала и застывала одновременно под действием невыносимого мороза.
-Батюшки... -прошептал Ефим, захлопывая дверь. Он почувствовал, как холод проникает сквозь валенки, обжигает кожу. -Оно... оно здесь. У порога.
Когда он вернулся в избу, картина была еще страшнее. Агафья пыталась растереть Маринке руки -девочка стояла, как статуя, дрожа мелкой дрожью, ее губы посинели. А по стенам избы, от пола вверх, стремительно расползались причудливые узоры инея. Не красивые морозные цветы, а колючие, острые, как осколки стекла. Они росли на глазах, шипя тихим, злобным шипением. Воздух стал резать легкие.
Кукла на столе лежала неподвижно, но из ее груди, прямо над тряпичным сердцем, набитым багульником, начал расти тонкий, игольчатый кристаллик льда. Он удлинялся, ветвился, как мерзлый папоротник, излучая пронизывающий холод.
-Выбор... -снова проскрежетал голос, но теперь он звучал громче, увереннее, прямо в их головах, а не из куклы. -Отдайте проводника... Или... похороним всех... в стеклянном гробу...
Ефим окинул взглядом избу: синяя от холода внучка, плачущая баба, шипящие стены, ледяная кукла-монстр, колодец смерти во дворе. Топор в его руке был бесполезен против этой ледяной нечисти. Молитвы застревали в горле, сдавленном холодом. Отчаяние, черное и липкое, поползло изнутри.
И тогда он увидел печь. Тлеющие угли под золой. Последний островок тепла и жизни.
Не раздумывая, Ефим рванулся к столу. Не к кукле -к Маринке. Он схватил ее, несмотря на ее слабый, ледяной стон сопротивления, подхватил на руки и понес к печи. Откинул заслонку. Жар ударил в лицо.
-Дыши, солнышко! -приказал он, прижимая девочку к горячему кирпичу. -Дыши теплом! Не слушай голос! Это ложь!
Маринка закашлялась, захлебываясь горячим воздухом, но синева с губ начала сходить. Ее глаза, полные слез, наконец-то увидели деда. Настоящего. А не того, что был заморожен страхом.
-Дед... -простонала она. -Холодно... страшно...
Агафья, осознав намерение Ефима, бросилась к печи, начала сгребать тлеющие угли на большой чугунный лист.
-Гори, нечисть! -закричала она, не своим голосом, и швырнула лист с раскаленными углями прямо на стол, туда, где лежала кукла, покрытая теперь уже целым букетом ледяных кристаллов. -Гори!
Угли с шипением и яростным треском обрушились на тряпичную фигурку. Запах гари и паленой ткани смешался с полынным смрадом. Ледяные кристаллы зашипели, закипели, превращаясь в пар. Кукла затрепетала, как живая, в ее "горле" что-то захрипело, заскрежетало -дикий, безумный звук ярости и боли.
"НЕЕЕТ!!!" -пронеслось по избе не голосом, а вибрацией самого воздуха, сотрясая стены. Иней на стенах вздыбился острыми иглами, но тут же начал таять под жаром печи и раскаленного метала.
Клубы пара и дыма поднялись к потолку. Когда они рассеялись, на столе лежала лишь обугленная, дымящаяся тряпичная груда. Кристаллы льда исчезли. Голос замолк. Шипение инея на стенах стихло, оставив мокрые, темные пятна.
Тишина. Настоящая, гнетущая, но уже без того леденящего душу присутствия. Только тяжелое дыхание Ефима, всхлипывания Агафьи и тихий плач Маринки, прижавшейся к горячей печи.
Они смотрели на обугленные остатки куклы. Мост был разрушен. Ценой почти сожженного стола и страха, въевшегося в кости.
Ефим подошел к окну, осторожно приоткрыл ставню. Гул из колодца прекратился. Струйка видимого холода исчезла. Но колодезный сруб по-прежнему был покрыт толстым, неровным панцирем инея, как шрам.
Он обернулся, глядя на бледную, плачущую Маринку.
-Все, солнышко, -сказал он хрипло. -Прогнали. На время.
Но в его глазах не было облегчения. Была только усталость и понимание страшной истины. Они не просто разрушили мост. Они объявили войну. Войну тому, что скрывалось в Низинах. И война эта только началась. Холод отступил. Но он вернется. Сильнее. И медведь, запертый в ледяной клетке, был лишь первой жертвой в этой игре, ставке в которой была сама жизнь деревни и душа его внучки.