9 месяцев я платила за всех. Даже за их кредиты. Сегодня утром, когда чистила зубы, заметила у себя первый седой волос. Прямо у виска. Один, серебряный, наглый. Мне тридцать два. Глупо связывать это с ними, но первая мысль была именно такой. Это они.
Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Глаза уставшие. Вокруг рта залегли складки, которых я не помню. Когда они успели появиться? Я работаю IT-аналитиком, моя жизнь — это цифры, отчеты, дедлайны. Раньше мне это нравилось. Чувствовала себя сильной, нужной. Теперь моя зарплата — это просто ресурс. Кормушка. Двести семьдесят дней я засыпаю с мыслью, хватит ли денег до следующего аванса, и просыпаюсь с тревогой в желудке.
Паша говорит, всё наладится. Он говорит это, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, где он «ищет возможности». Я уже не спрашиваю, какие. Знаю ответ: «Не твоего уровня», «Слишком мало платят», «Это шаг назад». Он сломался. Я помню его другим. Помню, как он горел своей идеей этой мебельной мастерской, как пахли его руки — сосновой стружкой, морилкой и лаком.
Этот запах был для меня запахом надежности. А теперь его руки не пахнут ничем. Он просто тень, которая перемещается с дивана на кухню и обратно. Тень, которая с надеждой заглядывает мне в глаза, когда я возвращаюсь с работы. Не чтобы спросить, как я. А чтобы убедиться, что я еще здесь. Что я еще не сломалась.
На флаконе с жидкостью для мытья посуды написано «Аромат зеленого луга». Я мою тарелки и думаю, кто решает, как пахнет луг? Эти люди из отдела маркетинга, они хоть раз были на настоящем лугу?
У нас пена пахнет химическим яблоком. Сладким и липким. Как моя улыбка, которой я отвечаю на очередную просьбу.
Вчера сестра Паши, Ленка, прислала мне ссылку на новый телефон. Без слов. Просто ссылку. Я в этот момент сидела на совещании, наш отдел отчитывали за срыв сроков. На экране горели красным цифры убытков, а в моем телефоне — глянцевое фото последней модели смартфона. Я написала ей: «Красивый». А в голове стучало только одно слово, злое и уродливое.
Я его даже думать боюсь. Вечером она подошла и спросила, ну как, я подумала? И ресницами так — хлоп-хлоп. А я в этот день отказалась от бизнес-ланча, потому что до зарплаты еще неделя, а мне нужно было оплатить их долг по коммуналке. Я сказала, что подумаю. И улыбнулась. Запах зеленого луга.
Вся моя жизнь стала таким «зеленым лугом». Искусственной, глянцевой картинкой, за которой ничего нет. Я вру подругам, что коплю на машину. Вру коллегам, что сижу на диете, поэтому ношу с собой контейнеры с гречкой. Вру самой себе, что это временно. Что это ради любви. Но иногда, как сейчас, стоя у раковины, я смотрю на эту липкую пену и понимаю, что от любви здесь уже ничего не осталось. Только привычка. И липкий, тошнотворный страх.
Я стала много смотреть на людей на улице. На незнакомцев в метро. Раньше я их не замечала, всегда в телефоне или в своих мыслях. А теперь я смотрю. Изучаю. Вчера видела парня в ярко-зеленых, кислотных ботинках.
Кто вообще покупает такие? Он слушал музыку, качал головой в такт. Выглядел абсолютно счастливым в своих идиотских ботинках. И я ему позавидовала. Позавидовала его праву носить то, что хочется.
Дома я ношу старый растянутый свитер. У меня нет сил выбирать одежду. Нет желания. Зачем? Для кого? Я прихожу в квартиру, которая стала для меня просто ночлежкой, где я обязана всех накормить. Иногда я закрываюсь в ванной, включаю воду и сижу на краю ванны, просто чтобы побыть одной. Чтобы не слышать телевизор из гостиной или очередной вздох свекрови о том, как всё дорого.
Я чувствую себя наблюдателем в собственной жизни. Будто смотрю фильм про какую-то женщину. Вот она идет в магазин. Вот она выбирает продукты по акции. Вот она оплачивает чужие кредиты онлайн.
Вот она улыбается мужу и говорит, что всё хорошо. Но я не чувствую того, что должна чувствовать она. Я просто смотрю. Как на того парня в зеленых ботинках. С холодным, отстраненным любопытством.
Перелом случился тихо. Без криков. В субботу. Я разбирала пакеты с едой на неделю. Паша спал, Ленка была у подруги. На кухню вошла свекровь, Светлана Петровна. Она всегда старалась быть невидимой, но в этот раз подошла ко мне вплотную.
Взяла меня за руку своей сухой, прохладной ладонью и вложила мне в ладонь свою старую золотую сережку с выцветшим рубином.
«Анечка, — зашептала она, и ее губы дрожали, — я не могу больше. Прости нас». Я смотрела на эту сережку и ничего не понимала. Она казалась мне чужеродным, теплым от ее кожи предметом в моей руке. «Он ведь… ему предлагали работу. Месяц назад. На складе, начальником смены. Зарплата хорошая. Он не пошел. Сказал, что это унизительно… для него».
Она заплакала, закрыв лицо руками. А я стояла и смотрела на сережку. Не на свекровь. На сережку. Я думала не о том, что муж меня обманул. Я думала о том, что этот маленький камушек, наверное, помнит ее молодость. Что это, должно быть, единственная ценная вещь, которая у нее осталась. А потом я подумала, что надо проверить, выключила ли я утюг утром. Мысль была абсолютно неуместной, дикой.
Мой мозг просто отказался переваривать драму. Он выставил блок. Унизительно. Работать на складе — унизительно. А то, что я почти перестала спать от мыслей, где взять деньги, — это, видимо, норма. Я молча сжала сережку в кулаке и сказала: «Всё хорошо, Светлана Петровна. Не плачьте». Мой голос звучал ровно и спокойно. Будто это не я говорила.
После того разговора что-то изменилось в моих воспоминаниях. Они испортились. Раньше, когда было совсем невмоготу, я закрывала глаза и вспоминала что-то хорошее. Наше первое свидание с Пашей. Как мы гуляли под дождем. Как он принес мне дурацкий букет ромашек. Это помогало. Теперь, когда я пытаюсь это вспомнить, картинка рассыпается.
Я пытаюсь вспомнить его смех, а в ушах звучит его фраза: «Это унизительно». Я пытаюсь вспомнить, как мы мечтали о будущем, а перед глазами его спина, когда он лежит на диване. Ностальгия умерла.
Самое яркое воспоминание, которое у меня было, — из детства. Как мы с бабушкой ловили рыбу на озере. Мелких таких карасей. А потом она жарила их на старой чугунной сковородке, обваляв в муке. И не было ничего вкуснее на свете. Я часто вспоминала этот вкус, когда ела свою офисную гречку.
Сегодня я попыталась его вспомнить снова. И не смогла. Я пыталась, но во рту был только привкус вчерашнего дешевого вина и пепла. Будто все мои хорошие воспоминания сожгли, а пепел насыпали мне в рот. Я поняла, что у меня больше нет убежища. Даже в собственной голове.
Моим ответом стала тишина. Я перестала спорить, перестала спрашивать, перестала что-то предлагать. Я превратилась в функцию. Приготовить. Убрать. Заплатить по счетам. Я стала приходить с работы позже. Иногда просто сидела в машине у дома по полчаса, слушая музыку или подкаст. Просто чтобы отсрочить момент, когда нужно войти в эту квартиру.
Ужины превратились в ритуал молчания с моей стороны. Они что-то обсуждали — Ленкины проблемы с учебой, очередную жалобу свекрови на здоровье, новости по телевизору. Я сидела с ними за столом, механически жевала и смотрела в свою тарелку. Я была здесь, но меня не было. Я была призраком, который покупает им еду.
Сначала они пытались втянуть меня в разговор. Паша спрашивал, как прошел мой день. Я отвечала: «Нормально». И всё. Дальше разговор не шел. Через неделю они привыкли. Они просто перестали обращать на меня внимание. Я стала частью интерьера. Удобной и молчаливой. И в этой тишине я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Они не могли до меня дотянуться. Мое молчание стало моей броней.
Прошлой ночью я не могла уснуть. Паша рядом тихо дышал во сне. Так спокойно, так безмятежно. Будто у него в жизни нет никаких проблем. А может, и правда нет? Проблемы ведь у меня. Это я не сплю.
Я тихо встала, взяла телефон и вышла на кухню. Села за стол, на котором осталась чашка, из которой пил чай Паша. Я ее не помыла. Не захотела. Открыла банковское приложение. Посмотрела на остаток на счете. Цифра была смешная, жалкая. Хватит на пару недель скромной жизни. Если жить одной.
Я закрыла банк и открыла сайт с объявлениями об аренде недвижимости. Выставила фильтр: одна комната. Другой район города. Подальше отсюда. Чтобы на метро ехать минут сорок. Я не строила планов. Я ничего не решала. Я просто смотрела. На фотографии чужих квартир.
На маленькие кухни с простенькими гарнитурами. На одинокие диваны у стены. На виды из окон на серые панельные дома и детские площадки. Я смотрела на эти чужие, пустые пространства. И впервые за долгие девять месяцев я почувствовала что-то похожее на дыхание. Будто в душной, запертой комнате, где давно кончился воздух, наконец-то, со скрипом, приоткрыли форточку.