3 сен.
Приехала на работу, но никак не могу отделаться от сегодняшнего сна. Почему-то пробрал до мурашек, хотя я даже не могу назвать его кошмаром. В последнее время нередко стали сниться такие вещи - странные. Подумала, что стоит их записывать, хотя бы некоторые. Может, так мне будет проще разобраться в своём не менее странном самочувствии.
Сон начался обманчиво: ясный летний день, залитый солнцем луг с короткой травкой и узкая речушка. Мы с Машей сидим на сколоченных деревянных мостках, поджав под себя ноги - как часто сидели в детстве на Тосне, когда приезжали к бабушке на каникулы. Под нами совсем близко плещется вода. В голове такая приятная пустота, какая бывает только у детей. "Давай поплаваем," - говорит Маша. Она распрямляет одну ногу и опускает её в воду. Но когда она её вытаскивает, нога по колено покрыта густой чёрной слизью. Слизь сама ползёт выше и выше по Машиной ноге. Я начинаю кричать и просыпаюсь.
Даша пробежалась глазами по написанному. С коротким кивком она положила сточенный почти до основания карандаш в деревянную кружку с хохломскими узорами. Здесь его ждали приятели - не менее ущербный стёртый ластик, пластмассовые ножницы и две красные скрепки.
За ведением записей она и не заметила, как быстро прошло начало рабочего дня: солнечное пятно уже опрокинулось с высокого подоконника на стол, успело растечься до стопки тканей и начало золотить неплотный ворс рыхлого красного фетра. Было девять утра. Через двадцать минут свет зальёт всю рабочую поверхность: высветит металлические лезвия канцелярского ножа и скальпеля, одну за другой выхватит из сумрака мастерской баночки акриловой краски и ненадолго задержится на полупустых белилах. Ещё до прихода других мастеров он вскарабкается на ящики у стены, прыгая с одной на другую, и разом охватит целый ряд с лентами, бусинами и пайетками (только на прошлой неделе Даша закончила раскладывать их по цветам в жестянки из-под монпансье).
Но это будет нескоро. Ещё пара стачных швов на бархатистом жилете, тройка отвёрнутых манжет с круглой золотистой бусиной-конфеткой - только тогда она сможет отдохнуть и убедиться, что, как всегда, опередила солнечное пятно на целых шесть минут.
Даша улыбнулась пятну, затем склонилась над столом и надолго погрузилась в работу. Она подняла голову, только когда услышала щелчок дверного язычка.
Дверь распахнулась, и на пороге показался ворох скрученных в рулоны ватманов. Человек, благодаря которому ворох аккуратно вписался в дверной проём, был почти целиком скрыт своей объёмистой ношей - торчала только лохматая рыжая макушка.
- Привет! - бодро выкрикнул голос, своей живостью напоминавший мальчишеский. Ворох прошествовал мимо Дашиного стола, и свёртки один за другим посыпались на груду таких же рулонов в углу мастерской. За ними оказалась невысокая рыжая девушка в заношенных кедах. Она присела на корточки и начала суетливо разворачивать ватманы один за другим, очевидно, пытаясь что-то найти.
- Одобрили? - не спеша помогать, спросила Даша. Её взгляд зацепился за откатившийся в угол плотно скрученный рулон с тремя канцелярскими резинками.
- Только дом Ноздрина. Собакевича дорисовываем к репетиции в четверг.
Очень даже неплохо! Проработав в мастерской уже четыре года, Даша не уставала удивляться, как непросто получить добро на декорации для детского спектакля. Дом Ноздрина был очень спорным проектом - по цветовой гамме и даже по некоторым вопросам техники безопасности. Просто чудо, как он прошёл с первой же попытки.
И всё же, по какой-то причине Даша не радовалась этому так, как прежде. В мастерской успех одного декоратора считался успехом всего коллектива, и ещё недавно Даша бы искренне разделила чужое ликование. Однако в последнее время ей это не удавалось - по причине, которую она и сама толком не могла сформулировать.
Она прекрасно понимала, что ножи, клеевые пистолеты, мотки проволоки и старая швейная машинка "Подольск" были общими. При всей своей приверженности к порядку, она терпеливо переносила появляющиеся на столе не в её смену обрезки ниток и не в её смену исчезающие иголки для бисера, вложенные по размеру в розовый силиконовый чехольчик.
Но куда проще было бы ей легкомысленно предаваться веселью, не выйди из строя насквозь проржавевший крепёж замка - замка на единственном в мастерской запирающемся ящике, который был расположен под её рабочей поверхностью и считался (в обход существующих в мастерской правил) Дашиной личной собственностью.
Она долго не понимала, что именно не даёт ей покоя по выходным. Во время завтрака, за латанием старого бабушкиного гобелена с отталкивающего вида болотными цветами, в супермаркете - иногда Дашин затылок как будто наливался холодным свинцом, лоб, наоборот, становился отвратительно пустым и лёгким, а руки вдруг слабели, и чашка, игла или упаковка печенья неловко выскальзывали из пальцев.
Мастерская работала в свободном режиме. Пока Даши нет, в ней могло быть много декораторов - её друзей и приятелей и просто честных людей. Но мог быть и кто-то один. А одному залезть в чужой ящик совсем не так сложно, как на глазах у всех.
Один раз придя, мысль эта закручивалась в Дашиной голове тугой пружиной и ослабляла свои витки, только когда после бессонной ночи Даша снова оказывалась за рабочим столом и незаметно для окружающих проверяла на цельность волос, который недавно придумала клеить на ящик на манер пломбы.
Пока рыжая девушка искала нужный эскиз, Дашина рука поглаживала железную ручку ящика. Как давно Настя пришла? Её вещей не было в мастерской час назад. Правда, она могла оставить их в застенке. И чтобы взять эскизы, ей, конечно, надо было зайти в мастерскую - незадолго, но всё же до Дашиного прихода. И пройти мимо стола с ящиком...
Ну конечно! Витки тревожной пружины ослабли. Ведь вчера они вместе переложили эскизы в шкаф застенка. Оттуда она их и взяла - не заходя в мастерскую. Настя никогда не приходила раньше Даши. Никто не приходил раньше Даши - бояться было нечего.
Даша облегчённо выдохнула и с удивлением заметила, что уже минуту неосознанно задерживала дыхание. Теперь ей снова дышалось легко. Она ощутила прилив общительности и радостно ему отдалась.
- Красивая вещь.
Настя, всё ещё рывшаяся в кипе эскизов, была одета в чёрно-белую рубашку в гусиную лапку.
- Новая, - пропыхтела девушка в ответ, вороша рулоны. - Ты такое не любишь. Надеюсь, переживёт монтаж декораций. Она по скидке, но всё равно жалко.
- Порвёшь - подошью.
Настя с добродушной усмешкой подняла лицо на Дашу и кивнула на рукав её чёрного пиджака.
- Сколько раз уже подшивала?
- Пока всего три, - не без гордости улыбнулась Даша в ответ. В ремонте одежды ей не было равных даже здесь, среди мастеров. Стежки на левой манжете можно было заметить только под лампой - и даже так они казались лишь бликами на гладкой атласной ткани.
- В следующий раз уже можно и на свалку.
Даша не ответила. То же самое ей постоянно твердила мама, поэтому она уже давно чинила вещи только на работе. Зачем постоянно покупать новое? Тем более если шить и клеить - это любимое дело. Призвание и талант.
Но мама любила новые вещи. Она любила, когда всё блестит чистотой, даже больше, чем это любила Даша. С поразительной придирчивостью она находила беспорядок там, где мелочи были разложены по контейнерам, контейнеры - по коробкам, а коробки составлены одна на другую самым аккуратным образом. Мама всё пыталась выбросить, чтобы квартира напоминала научную лабораторию с людьми в стерильных халатах и латексных перчатках и мышами - такими белыми-пребелыми мышами, без соринки в шёрстке, привитыми от всех болезней и способными дышать только разреженным воздухом альпийских лугов. Только вот Даша им дышать не могла. Ей нужно было хоть что-то помимо стен. Ей нужны были хотя бы некоторые вещи.
Она не заметила, как снова задержала дыхание. Глаза невидящим взглядом уставились на бархатистую ткань, а руки безвольно ослабли на корпусе швейной машинки. Ей нужно было домой. Ей срочно нужно было домой. Такое теперь тоже бывало - пока не так часто. Мысли о том, чтобы всё бросить и срочно вернуться в свою комнату, появлялись так же неожиданно и наливали затылок такой же свинцовой тяжестью, как мысли о незапертом ящике на работе. Начинало казаться, они хотят разорвать её надвое.
Отложив жилет, Даша метнула отчаянный взгляд на пятно света: оно только и успело что добраться до баночки изумрудного акрила и теперь с издёвкой сверкало заляпанной серебристой этикеткой. Руки мучительно сжали железную ручку ящика, но это не принесло успокоения.
До конца рабочего дня оставалось шесть часов.
***
[...]
17 ноя.
Я расчёсываюсь в большой комнате нашей старой квартиры на первом этаже. На комоде большое зеркало. Оно стоит криво, но не падает. Я поправляю его и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно. Там стоит тётя Инна. Она спрашивает: "Ты болеешь?" - "Нет". - "В комнате разносчик заразы," - отвечает тётя Инна. Я перевожу взгляд обратно на зеркало и вижу, что всё моё лицо покрыто множеством мелких грязно-белых пупырышек, похожих на личинки. В ужасе пытаюсь их стряхивать, но нарастают новые и новые.
Даша положила сточенный карандаш вдоль края тетради, и он послушно замер, не предпринимая попыток к бегству. Получилось как-то скомканно. Но лучше бы не вышло: по ушам била громкая музыка фудкорта, вокруг толпились люди, и Даша с досадой подумала, что надо вставать раньше и записывать сны до выхода из дома.
Возможности перечитать написанное не представилось: как только Даша подняла лицо от тетради, она почувствовала мягкий запах парфюма и увидела подплывающую с полным подносом фигуру сестры. По мере того, как Маша приближалась, беспокойные вспоминания о недавнем сне отступали: их вытесняла гладкая, сияющая белизной поверхность хлопковой блузки на Машиной полной груди, округлое и всё такое же молодое лицо без тени усталости у глаз и ровные дуги неподвижных бровей. Они виделись так редко, что Даша сразу заметила бы малейшие изменения в её внешности. Перед встречей она всегда немного боялась увидеть какой-то недавно возникший изъян на Машином идеальном лице, в её фигуре, поведении или голосе. Но единственным незначительным изъяном уже много лет оставался белый шрам от ожога на предплечье, на который Даша быстро привыкла просто не смотреть.
Каждый раз Маша появлялась и одним взглядом спокойных тёплых глаз прогоняла тревогу - ласковая, энергичная и удивительно чистая.
Настолько чистая, что потрёпанная блочная тетрадь с жёлтыми страницами не должна была попасться ей на глаза. Даша поспешно сунула тетрадь в рюкзак, а карандашный огрызок - в карман как раз перед тем, как сестра поставила на стол поднос. Её взгляд - слишком умиротворённый и медленный, чтобы не заметить чужую торопливость - скользнул с места, где только что лежала тетрадь, на Дашу.
- Ты что-то пишешь?
Даша сделала вид, что ищет в рюкзаке влажные салфетки, и постаралась ответить уверенно.
- Нет.
Но, устыдившись под всевидящим взглядом сестры, тут же добавила:
- Это просто заметки. Дома не успеваю.
Протягивая Маше салфетку, она не подняла глаза. Ей хотелось всё рассказать. Вернее, что-то. Что-то, неясное ей самой. Но что? Рассказывать ей про то, как Даша, будто ребёнок, плакала над сломанным замком идиотского ящика, или про смутную тревогу, когда покидала дом, или - ещё лучше - про закручивающуюся где-то в затылке воображаемую пружину было всё равно что жаловаться родителям на чудовище под кроватью.
Чудовище под кроватью. Сравнение неожиданно показалось таким метким, что Даша рассердилась от бессилия придумать что-то хоть немного умнее. Может, просто дать Маше тетрадь? Даша была уверена: она внимательно прочитает каждую строчку, разглядит противоестественное за каждой буковкой и с высоты своей бесконечной мудрости защитит от незримой, но явно угрожающей взаправду опасности.
Но этот путь был наглухо закрыт. За кружевной почерк Даше стыдиться не приходилось. Но Маша работала редактором, и, хотя это побуждало Дашу с дотошностью перепроверять каждое слово, ошибки всё же находились, а мысль опозориться перед старшей сестрой была невыносимой. Кроме того, стоило ей представить свою видавшую виды тетрадь в Машиных белых руках - замятые страницы, испещрённые полурастёршимися карандашными строчками... Нет, это было бы осквернением, надругательством над этими изящными пальцами с ухоженными полукруглыми ногтями, над этой кожей без единого пятнышка, без единой родинки...
Маша молча ждала. Как всегда, она всё чувствовала и обо всём догадывалась. Впервые Даша жалела, что сестра не может просто прочитать её мысли.
Но Маша пробовала.
- С мамой ссоритесь?
Конечно, у них с мамой ни дня не проходило без ссоры, но как же она была далека! Даше вдруг почудилось, будто язык отнялся и она физически не может ничего объяснить. Маша не собиралась сдаваться:
- Тебя что-то сильно волнует, правда?
Вернее было бы сказать, что она плохо себя чувствует. Это скорее напоминало болезнь: без головной боли, без температуры и ломоты в костях, и всё же сильную и неотступную. Но как же глупо это прозвучит...
Внезапно Даша ощутила прилив сил, и где-то вдалеке мелькнула надежда. Может, ей удастся сказать это в шутку?
- Меня как будто кто-то преследует.
Маша заметно напряглась, но Даша постаралась широко улыбнуться и сама удивилась, как естественно вышло притворство:
- Персонажи нашей постановки. Мы всё шьём костюмы. Декорации делаем. А потом я прихожу домой, - по-прежнему выдавливая улыбку, она перевела дыхание. - И там тоже они.
На большее сил не хватило. Как Даша ни старалась говорить шутя, её левая рука по привычке теребила самодельные браслеты на правом запястье. Это не укрылось от проницательного взгляда сестры. Она не улыбалась.
- Ты ощущаешь это во всех комнатах?
- Только в своей.
Она неудачно усмехнулась, поперхнулась слюной и закашлялась. Из глаз брызнули слёзы. В памяти вдруг появилась её комната: маленькое квадратное помещение с белыми обоями, заботливо разложенные на столе стопки рабочих материалов, серый шкаф, который она не уставала протирать от пыли, расставленные на подоконнике и тумбочке коробки и органайзеры, плотные занавески с чёрно-белым принтом.
- Ты часто выходишь на улицу? - продолжала допытываться Маша, и её голос, казалось, отвлекал от какой-то чрезвычайно важной мысли, которую Даша чуть было не потеряла.
- Угу.
Полный порядок. Чистота. И всё же маме этого не хватало. Ещё сегодня утром она грозилась отправить на свалку целую стопку сложенных на шкафу книг, которые Даша принесла с библиотечного развала.
- Может, тебе пожить у нас? Мальчишки шумят, правда, но...
- Нет, - перебила Даша.
Машино округлое лицо затерялось в тумане. Даша тщательно перебирала одну за другой минуты сегодняшнего утра. Вместо встревоженной сестры перед ней появился чёткий, как на экране, образ мамы: худая, но очень крепкая фигурка в чёрных бриджах и домашней футболке с лилиями. Она гневно жестикулировала, тыча пальцем в верх шкафа.
Такая же сцена три месяца назад предваряла исчезновение обрезов превосходной жаккардовой ткани от платья королевы Марго - бордовой, благородной, плотно покрытой золотыми лозами винограда. По левому краю когда-то проходил шов - крупные листья винограда были исколоты иглой - и Даша потратила немало времени, отмеряя по растительному орнаменту ровную линию среза, чтобы остатки ткани можно было использовать для другого костюма. Они редко покупали такой богатый жаккард, и она была вне себя от радости, когда сумела уложить корсет в семьдесят два сантиметра, сохранив длинную полосу в двадцать восемь сантиметров шириной. Вернувшись домой после работы, она могла подолгу рассматривать полотно, представляя его на лацканах сюртука или на фестонах.
Мама, разумеется, не признавалась. Но больше избавиться от жаккарда было некому.
Через плотную завесу тумана обрывками доносились Машины вопросы. Кажется, на некоторые из них Даша отвечала. Но большинство слов не пробивалось через холодную стену свинца, уже привычно налившую тяжестью затылок. По мере того, как мысли сжимались в упругую пружину, Машин голос становилось всё сложнее терпеть, пока он не стал невыносимым, как комариный писк. Даша попыталась сосредоточиться на какой-нибудь детали. Взгляд её упал на бледный шрам на Машиной руке, и это только усилило раздражение.
Она переметнула взгляд на часы. 14:41, они встретились всего два часа назад. Но можно сказать, что Даша забыла про репетицию в костюмах. Или придумать что-нибудь другое - соврать, что болит живот, или голова, или ещё что-то. Надо было придумать что-нибудь, быстро, как можно быстрее.
Ей срочно нужно было домой.
***
[...]
29 дек.
Тёмно-голубое небо за час до полной темноты. Детская площадка, укрытая блестящим белым снегом, на качелях качаются два мальчика в комбинезонах. На мне старая куртка, а в руках большая лопата. Я захожу на площадку. В некоторых местах в снегу через прогалины виден толстый слой грязи. Я осторожно снимаю самый верх снежного слоя, укрываю им грязь и размазываю сверху лопатой, как сметану.
Непривычно разборчивые синие строчки зарябили в глазах. Даша положила гелевую ручку на спинку дивана, поднесла правую ладонь к глазам и медленно покрутила сначала в одну сторону, затем в другую. На ребре ладони поблёскивали въевшиеся синие пятна. Интересно, получится ли оттереть их простым мыльным раствором. Он редко бывает эффективным. Но можно попробовать горчичный порошок или соду, а в крайнем случае - средства посильнее: жидкость для снятия лака или, наконец, бензин. Даша перевела неодобрительный взгляд на мирно отдыхавшую после письма ручку. Через её прозрачное тело были заметны маленькие несовершенства: отсутствие пружинки, две деревянные бусинки, заполнявшие пространство между концом стержня и бесполезной кнопкой. Определённо, нужно взять с работы новый карандаш.
Мысль о мастерской впервые за многие месяцы не вызвала нервный перескок в сердцебиении. Сегодня мастерская закрыта - вчера Даша выходила из неё последней и первой войдёт в неё после праздников. А что потом? Потом она станет ходить туда без выходных - неделю-две, пока со склада не принесут новый стол (три ящика, и все с исправными замками!)
С блаженной улыбкой Даша подняла лицо к потолку и уютно натянула ватное одеяло до самого подбородка. Победить страхи оказалось до смешного просто! После всех сводящих с ума тревог жизнь наконец вернулась на круги своя, и можно было снова доверять приятелям-мастерам и искренне радоваться общим успехам.
Дверь отворилась. Мама вошла без стука, по-армейски сжимая в правой руке трубу пылесоса. Даша с прежней улыбкой смотрела на неё снизу вверх, наблюдая, как меняется мамино лицо по мере того, как она обводит взглядом комнату.
Прошло некоторое время, прежде чем она пристально посмотрела на Дашу и неуверенно уточнила:
-Ты убралась?
Даша не ответила. Пояснения не требовались: во всей комнате не было ни одного бесхозного предмета за исключением тетради и гелевой ручки на спинке дивана. Мебель можно было сосчитать по пальцам одной руки: диван, стол, шкаф, этажерка и тумбочка. Шторы на окне были плотно задёрнуты. На этажерке стояли три органайзера - компромисс, на который мама была готова пойти.
Она ещё раз обвела комнату подозрительным взглядом, не веря своим глазам.
- Очень хорошо. Очень хорошо, - повторила она, - тебе самой будет легче дышаться. Давно пора было повыбрасывать это барахло.
Она выжидательно посмотрела на Дашу, но ответа не получила и вышла, в дверях заметив уже более ласково:
- Завтрак ждёт.
Завтрак был потрясающим. Даша не могла вспомнить, когда в последний раз ела с удовольствием. Ещё вчера, спроси её кто-нибудь, что она ела, она смогла бы дать внятный ответ, только посмотрев на стекающую на сушилке посуду. Вне дома вспомнить, ела ли она хоть что-то в течение дня, можно было только по ощущению тяжести в желудке.
Но сегодня всё было по-новому. Она с аппетитом ела заранее сделанную мамой селёдку под шубой, стараясь не смешивать слои. Она не отрываясь смотрела в телевизор, жадно выслушивая глупые реплики товарища Новосельцева, и искренне смеялась над его неловкими ухаживаниями вместе с так внезапно подобревшей мамой. Ей верилось, что весь наступающий год будет таким же замечательным и беззаботным.
Даша сама не заметила, как начала воодушевлённо описывать декорации к новой постановке в ответ на мамины расспросы. Параллельно она безуспешно калечила открывашкой банку варенья.
-... и раз нам разрешили купить станок, то мы теперь будем сами резать по фанере.
- Это не опасно? - встревоженно спросила мама, заодно отобрав у Даши банку и инструмент.
- Настя пробовала. Говорит, безопасно, если чётко по инструкции.
Раздался негромкий хлопок, и крышка слегка вздулась; мама легко сняла её с банки, но тут же брезгливо отодвинула.
- Фу. Такое мы есть не станем.
Даша заглянула ей через плечо. На сочном слое малины белели пушистые шарики плесени, похожие на колонию крошечных лесных зверей. Маме эта идея не понравится, но верхний слой можно легко снять ложкой - естественно, после этого ополоснув её кипятком.
- Даже не думай!
Даша вернула ложку в ящик. Мама с грохотом отправила банку в мусорное ведро.
- Жалко же!
- Не жалко. Плесень пускает корешки. Ты уберёшь заметное, а невидимая плесень останется. Приятно?
Неприятно. По позвоночнику снизу вверх пробежал холодок. Осторожно, почти нежно он знакомой хваткой взялся за затылок. Невидимые корешки. Почему она никогда об этом не задумывалась?
- Пушок - это только верхушка айсберга, - продолжала мама, намыливая руки. Шум воды неумолимо отдалялся, оставляя Дашу один на один с леденящей тоской. Голос мамы было уже почти не разобрать. - С виду чисто, а в глубине ядовитая зараза.
С виду чисто. С виду чисто. С-в-и-д-у-ч-и-с...
Даша облизала сухие губы. Вкус селёдки пропал, только в желудке осталось ощущение тяжести, как будто она проглотила гирю. При попытке дышать спокойно она поперхнулась слюной.
Мама что-то сказала - что-то про спину - и Даша конвульсивно передёрнулась от её похлопывания. Они смотрели, как она откашливается - сквозь стены и дверные проёмы, настойчиво зовя её взглядами обратно в комнату. Здесь они её обычно и поджидали - мерзкие, злобные, с хищными пальцами, тянущимися к её голове. Но больше ей некуда было идти - и она пошла на зов, стараясь не обращать внимания на то, продолжают ли они следить. Следят ли они за тем, как она достаёт бусины из левого органайзера. Ухмыляются ли, когда на столе появляется прозрачная резинка, когда Даша исколотыми пальцами вдевает её в иглу. Потирают ли злорадно руки, когда она начинает быстрыми движениями собирать очередной браслет. Ей было уже всё равно. Выигранная битва оказалась всего лишь жалкой иллюзией.
Бессмысленно и обречённо, раз за разом повторяя очерёдность из красных и чёрных бусин, стараясь не ронять и не смахивать их со стола рукавом старой пижамы, она как по принуждению исполняла единственный ритуал, способный вернуть ей спокойствие.
***
[...]
3 мар.
Сны продолжают сниться по крайней мере два раза в неделю. Стараюсь записывать как можно подробнее - понятия не имею, для чего. Интересно, всем ли такое снится. Наверное, надо просто ложиться пораньше.
Этой ночью снился огород, похожий на старый мамин. Я как-то поняла, что это он, хотя огород выглядел отвратно: грязный клочок земли, окраина городской свалки с мусором, наполовину потонувшим в разжиженной ливнем почве. Мы с мамой бегаем по нему босиком. Мама выгребает мусор из грязи и заполняет им глубокие промоины, чтобы ноги не проваливались. Я стараюсь бегать как можно быстрее, чтобы не чувствовать омерзительную неоднородную поверхность под ногами.
[...]
Не забыть ! забрать все из ящика
Даша поставила точку. Проглядев написанное, добавила еле заметные точки над "ё" и уставилась на ещё довольно длинный карандаш. Краска на рёбрах уже пооблупилась, но почти нетронутый ластик выдавал в нём относительно новую вещь и даже немного мозолил уставшие глаза. Убрать в рюкзак или оставить на столе? День только начинается, и карандаш не раз пригодится. Не потеряется ли он в суете мастерской, если положить его, например, слева - между игольницей и гофрокартоном? Нет, слишком близко к краю: стоит Насте пройти мимо, задеть его своим тощим, вечно грязным от краски локтем, и он упадёт в коробку с гвоздями. Придётся лезть за ним, морщась от их уколов и рискуя только что подлатанными манжетами рубашки.
Настя прошла мимо стола, и край её свитера издал еле слышный шорох, скользнув по шершавому краю. Даша метнула ей вслед колючий взгляд, затем бережно просунула карандаш под кольца блочной тетради. Он плотно вошёл между рваными краями листов - не рассчитанные на блочную тетрадь, продырявленные дыроколом листы оказались немного шире, чем Даша рассчитывала, и перелистывать их получалось только по одному, заботливо подгибая внутренний край.
Настя пошла обратно, и от её случайного толчка аккуратно разложенные на столе инструменты мелко задрожали на местах. Отвёртка скатилась на край, свесилась тяжёлой ручкой и угрожающе нависла над коробкой с остатками мулине. Пожелтевший от лет пластиковый стакан для кистей упал на бок и покатился, очерчивая широкой стороной большую окружность. Верхние листы карандашных эскизов с мягким шелестом съехали со стопки и накрыли собой сохнущее на полу папье-маше.
Не слушая Настины извинения, Даша бросилась устранять следы происшедшего. Ей и раньше приходилось подтирать последствия чужой небрежности, но прежде это бывало даже приятно: Даша чувствовала себя истинной хозяйкой мастерской, точно знающей, что где лежит, и время от времени строго наставляющей по вопросам порядка даже более опытных мастеров. Теперь же ей всё чаще приходилось крепко сжимать кулаки, чтобы сдержать поток оскорблений. После работы со станком Настин подоконник был вечно покрыт вонючей деревянной пылью и мелкой жёлтой стружкой, которую никто не вытирал. В Настиных рыжих волосах, как перхоть, белели шарики пенопласта, волоски синтепона или блёстки, а края белых рукавов были покрыты зажиренными пятнами. В том месте, где Даша месяц назад подлатала её вязаный жилет, снова вылезла длинная зацепка, но Настя упорно её не замечала - или делала вид, что ей совершенно всё равно, чтобы не обращаться к Даше за помощью и лишний раз не смотреть в её раздражённое лицо с бледными, всегда брезгливо поджатыми губами.
Зацепившись за эту мысль, Даша плотно стиснула зубы и накрыла правое запястье ладонью, нащупывая под тканью рукава спасительные ряды бусин. Естественно, она не нравилась Насте! Она не нравилась никому из коллег - этих легкомысленных, безалаберных оборванцев, не способных даже отмыть руки от шелушащихся чешуек универсального клея. Этими чешуйчатыми руками, измазанными в гипсе, краске и лаке, они оставляли следы на ручках дверей и - что наполняло Дашу ещё большим гневом - на материалах. Правда, они уже давно не смели касаться драгоценных тканей на её столе, а Настя даже купила себе личный набор инструментов, чтобы не делить с Дашей шило и плоскогубцы.
Это случилось вскоре после того, как они перестали общаться. Ещё недавно Даша только делала резкие замечания и огрызалась, но вскоре перестала здороваться с мастерами, чья неопрятность действовала ей на нервы - с Настей в том числе. Она старалась их просто не замечать, и, хотя им это и в голову не могло прийти, такое поведение стоило ей больших усилий. Не в силах совладать с напряжёнными до предела нервами, Даша была вынуждена постоянно одёргиваться, чтобы не осыпать их бранью; если бы кто-нибудь, заглянув за завесу злобы, проявил сочувствие и хоть раз внимательно на неё посмотрел, то наверняка бы заметил, как она время от времени зажмуривалась, чтобы не видеть окружающий её хаос и не впадать в злобную истерику.
Как ни тянуло её домой тонкими липкими щупальцами, Даша упорно, наперекор засевшему в отяжелевшим затылке монстру, выталкивала себя из дома на час раньше необходимого и приходила в мастерскую первой. Чем невыносимей тянулось время в тесной мастерской, чем труднее было дышать насыщенным испарениями бензина, акрила и лака воздухом, тем с большим упрямством Даша сидела, как пригвождённая, считая минуты, пока последний мастер не выключал за собой свет, не заметив её скрюченную над столешницей фигуру. Уходя, она с силой дёргала ручки трёх запертых на ключ ящиков, а уже выйдя на улицу, не в силах бороться с навязчивым чувством тревоги, возвращалась и дёргала их ещё раз - и ещё, и ещё, пока ей не удавалось извлечь из исправных ещё недавно замков металлический лязг. Только тогда она уходила в относительном мире с самой собой - лишь для того, чтобы дома погрузиться в мучительно неполное одиночество комнаты, немигающим взглядом глазеющей на неё тёмными углами.
Даша вспомнила это ощущение и внутренне содрогнулась. Пальцы потянулись к браслетам на зудевшем запястье. Здесь, вдалеке от комнаты, она была ещё больше уверена: они за ней следят. Они прячутся, когда она поднимает голову от вышивки. Но стоит ей отвести взгляд - и её свинцовый затылок снова горит под их недремлющими взорами.
Прежде она всё надеялась однажды рассказать о них кому-то из тех, с кем ещё общалась - сестре или хотя бы маме. Теперь же её не покидало пугающее предчувствие, что за предательством последует расправа. Но даже без этой мистической тревоги, ей больше не хотелось никому ничего рассказывать. Раньше Даше казалось, что они только смотрят: стоят над душой и внимательно наблюдают, как она читает, собирает браслеты или обводит выкройки, не упускают ни единого движения. Их агрессивное любопытство действовало ей на нервы. Но за месяцы, что они всегда были рядом, беспокойство и нервозность притупились. Сейчас Даша понимала: они не наблюдают, а присматривают. А она, в свою очередь, присматривает за ними.
Настя вышла на обед, неловко хлопнув за собой дверью. Даша тут же достала из внутреннего кармана рюкзака ключ и отперла верхний ящик. Расшатанный замок поддался слишком легко. Стараясь не рассыпать содержимое, она торопливо переложила из ящика в рюкзак стопку тонких книг с ветхими страницами. Здесь, среди ненадёжных людей вроде Насти, им не место. Они должны лежать дома, где никто на них не посягнёт.
Даша застегнула рюкзак и поставила его себе на колени. Однажды расшатаются и другие два замка - мысль пугала, но с этим придётся смириться. Ей надо забрать и их наполнение, прежде чем какой-нибудь поганец залезет туда своими грязными руками.
Её пальцы крепко сжали ключ.
***
[...]
30 апр.
Я на Марсовом поле, кроме меня никого. Вижу здания вокруг, но не могу добраться до них по тропинкам. Посередине в круг стоят ярмарочные палатки, оттуда что-то шумит. Я иду туда. В центре круга между палатками медленно надувается огромный детский батут. Хотя он ещё смят, я понимаю, что он в виде динозавра из какого-то мультика, который я смотрела в детстве, и подхожу ближе. Динозавр медленно надувается, распрямляется, становится всё выше. И вдруг я понимаю, что он весь покрыт гнойниками, наростами и струпьями. Заскорузлая от сыпи морда всё ближе ко мне, я пытаюсь бежать, но натыкаюсь спиной на палатку. Динозавр быстро раздувается и вот-вот коснётся меня шелудивой кожей. Я знаю, что в палатках есть люди, и начинаю звать маму, но никто не выходит мне помочь.
Троллейбус подрагивал на выбоинах. Даша крепко сжимала в руке карандаш. Было трудно не сводить с него взгляд: когда пол испещрён чёрными полосами от резиновых подошв и под сиденьями блестят подтёки пролитой газировки, сосредоточиться непросто.
В маленькое отделение рюкзака карандаш не помещался: стоило его приоткрыть, как на колени сыпались булавки, блистеры от лекарств и прочие вещи, недостаточно ненужные, чтобы освободить место. Если бросить карандаш в рюкзак, он затеряется среди коробок и баночек, больших и крохотных, которые она теперь тоже носила с собой. Вероятнее всего, он не найдётся уже никогда. Она не помнила, когда в последний раз видела свой паспорт. Он тоже был где-то здесь: между листами цветной бумаги или, может, на дне, придавленный контейнером для еды.
Троллейбус остановился. Желябова. Даша с трудом закинула неподъёмный рюкзак на плечо и протиснулась сквозь толпу. В глаза брызнул свет. Она закашлялась от дорожной пыли.
Немного пройдя, остановилась у лавки и достала из рюкзака подарок. Большой набор масляных красок в деревянной коробке - точно такой, о каком Маша всегда мечтала. Даша откладывала деньги на День Рождения целый год, а набор всё дорожал и не всегда бывал в наличии. Она ехала за ним на окраину Петербурга в душном вагоне метро, зажатая между потными телами, и возвращалась той же дорогой, обхватив бесценное приобретение обеими руками и давя в горле слёзы отвращения. Весь вечер она в исступлении собирала браслет за браслетом в попытках хоть немного унять сердцебиение.
Вчерашний выходной целиком ушёл на упаковку. Старая обёрточная бумага была разложена на полу и изучена на предмет следов от скотча и заломов. Отрезок был перемерен четыре раза, и прошлые карандашные разметки были аккуратно стёрты ластиком так, что бумага ни капли не помялась и не истончилась. Она была разрезана и по новой склеена так, чтобы при упаковке узор из жар-птиц совпал на стыке. Лист был размечен и сложен, линии сгиба заглажены, а потом разложены и вновь загнуты, но уже поверх коробки. Тонкая полоска скотча отняла девять минут времени: она легла без наклона и без единого крохотного пузыря. Ни пылинки не было загнано под клейкую поверхность.
Красная лента была выглажена, края опалены спичкой. Она выглядела совсем как новая, и два уха банта были вытянуты ровно до такого размера, чтобы стоять, не свешиваясь. Под ленту была всунута крохотная открытка. Даша не смогла выжать из себя ни слова, но вклеила внутрь ромашку из своего гербария - Машин любимый цветок - и с нежностью покрыла растение прозрачной плёнкой.
Всё было готово. Ей было непросто сюда добраться. Её тянуло назад прочными, как лианы, липкими верёвками. Дома её ждали.
Но здесь её ждала Маша, и только ради этого Даша готова была на что угодно. Оставалось только пройти до конца улицы и позвонить в домофон. И дело будет сделано. Даша в последний раз окинула довольным взглядом тяжёлую коробку.
И сердце её упало.
Между двумя огненными жар-птицами на небесно-голубом фоне уродливо зияла рваная дыра. Она была на самом углу, и край деревянной коробки продолжал увечить голубую гладь упаковки. Дыра была уже величиной с монету и медленно расползалась на Дашиных глазах под тяжестью подарка, но она оцепенело пялилась на подарок, не пытаясь его спасти. Вот между птицами уже целая пропасть. Она тянется и тянется дальше. Пойманная в углу, птица остаётся одна, отделённая дырой уже от всей своей стаи. Угол коробки медленно сползает и провисает в дыру.
По щекам потекли обжигающие слёзы. Из горла вырвался жалкий всхлип. Прохожие обходили лавку, стараясь не обращать внимание на взрослую девушку, плачущую посреди улицы над огромной коробкой в рваной голубой бумаге. Даша развернулась и уже через минуту снова сидела в троллейбусе, тупо уставившись в спинку переднего сиденья.
Вечером оказалось, что среди её бусин для браслетов не осталось и десяти одинаковых. Всю ночь Даша молча катала их по столу сырыми от слёз пальцами.
***
[...]
16 июн.
Прилегла на полчаса. Снова приснились черви. Наверное, из-за "Дюны", в последнее время только они и снятся.
Заброшенная пыльная стройка. На ней никого нет, но я знаю, что где-то здесь живут черви. Я нахожу тесное тёмное помещение, прячусь в него и начинаю таскать какие-то камни к дверному проёму, пока он не оказывается полностью заложен. С отвращением загребаю голыми руками грязь с пола и замазываю ей камни, как шпатлёвкой. Снаружи начинается дождь. Капли просачиваются сквозь потолок и падают на пол. Я понимаю, что в этих каплях - личинки. Пытаюсь выбраться, бью руками о стену. Потолок ка
Сточенный грифель напрасно карябал тетрадный лист. Даша с трудом скинула плед, плотно обмотавший её ноги, тяжело поднялась и подошла к комоду. Голова закружилась. Старые деревянные линейки, пожелтевшие ластики, высохшая акварель, вскрытые упаковки скоб для степлера и поломанные брелки грохотали под её пальцами, пока она разгребала их в поисках точилки. Внезапно остановившись, она с болезненным интересом поднесла карандаш ближе к глазам: жалкий стёсанный обрубок всё равно был слишком коротким, чтобы получилось его заточить. Даша бросила бесполезную вещь к остальным предметам и с раздражением задвинула ящик.
В комнате кто-то усмехнулся. Это был еле слышный смешок, глухой и короткий, больше походивший на шелест упавшей тетради или шорох платья, съехавшего с вешалки в шкафу. Её комната кишела падальщиками, и стая их, казалось, всё росла, по мере того как она слабела, рвала связи с друзьями и всё реже покидала комнату. Она больше не считала себя их хозяйкой. Они часто над ней смеялись. Если бы у них были лица, как мечтала она в такие моменты ударить по ним кулаком, заставить их кричать от боли! Самым невыносимым было то, что они не знали других звуков и умели только смеяться: хохотать, хихикать, задыхаться гоготом или клокотать низким грудным смехом. Комната была голой саванной, пустой и безлюдной, и лишь в пучках выжженной мёртвой травы хищно сверкали чёрные глазки гиен, день и ночь наблюдавших за своей слабеющей добычей. Чем дольше она жила под их неусыпными взглядами, тем меньше сомневалась: однажды они бросятся на неё все разом, и растерзают, и жадно пожрут то, что ещё останется к тому дню от её истощённого тела.
Но пока что она в безопасности. Она их хозяйка, и, хотя было бы наивно доверять верности этих гнусных созданий, они не посмеют тронуть жертву, пока в ней остаётся капля силы.
Сегодня Даша последний раз была в мастерской. Она никого не предупредила о том, что не вернётся. Все мысли о последствиях и недоразумениях, которые вызовет её неожиданный уход, незаметно растворились в той каше, которая ещё год назад была её сознанием. Она не собиралась никому ничего объяснять. Они не смогут ни дозвониться, ни дописаться до неё. Они больше никогда про неё не услышат. А она - про них. Последний мост, связывающий её с миром за пределами комнаты, был без жалости сожжён в тот день, когда сдался и безрезультатно щёлкнул расшатанной задвижкой замок последнего ящика.
Она забрала из него всё до последней мелочи, и теперь все её сокровища были разложены на полу, чтобы можно было охватить их одним взглядом. Телефонный справочник Санкт-Петербурга 1984 года без обложки. Букварь Головина для первого класса. Покрытый кофейными пятнами карманный атлас. Книга без названия в тканевом переплёте со вложенными между страниц полуистлевшими листьями. Третья часть энциклопедии юного физика на венгерском языке. Здесь были не только книги: предмет, напоминающий советскую монетницу с лепестками, рваный пенал на молнии, металлическая запчасть, отпиленный колковый механизм гитары, лист пенокартона, подшипник, огарок свечи, сложенный вдвое рулон бледно-жёлтых обоев и много других вещей. Даша разложила их на небольшом расстоянии друг от друга, почистив каждую находку от пыли и загрязнений, подклеив страницы книг и отколупав чешуйки ржавчины от металлических предметов. После этого, довольная собой, она откинулась на подушку и заснула беспокойным сном, не имея понятия, сколько времени прошло с её прихода.
Но теперь, когда она проснулась, им всем нужно было найти места. Порядок прежде всего. В комнате должно быть чисто. Ничто она не презирала больше, чем грязь и хаос.
Медленно переходя от одной вещи к другой, Даша начала уборку.
***
[...]
Я научилась мириться с тем, что мне снится. Что бы это ни было, оно не пугает, потому что кажется привычным. Но я не вижу смысла продолжать: иногда я ложусь спать по несколько раз в сутки, и сны бывают почти всегда. Сейчас, после трёхчасового сна, немного кружится голова и совсем нет желания описывать каких-то слизняков, которые присасывались ко мне, пока я вброд переходила грязную лужу. Нельзя бороться вечно. Может, они отпустят, если я перестану их записывать.
Это последняя запись. Я долго противилась, а надо было просто признать поражение.
20 июля, 20:58
Карандаш в ящик.
Кроме тетради на столе лежал старый пиджак.
Иголку из игольницы. Нитка, иголка, ножницы. Узел. Стежки: раз, два, три, четыре.
Края дыры на рукаве старого пиджака на глазах стягивались в единое целое. Стежки исчезали в естественной складке шва. Но ткань слегка скукожилась - дыра оказалась слишком широкой.
Распарыватель. Обрезки влево. Нитка, иголка, ножницы. Узел. Стежки: раз, два, три.
Обрезки ниток на пустом чистом столе были отвратительным зрелищем. Во всей комнате кроме них не было ни пылинки. Как мелкие противные тараканы, они сгруппировались у Дашиного левого локтя. Казалось, она даже слышит их мерзкое попискивание. Скривив лицо, она усилием воли перевела взгляд на шов. От него пошла длинная тонкая складка по длине всего рукава. Исколотые бледные пальцы нервно заработали распарывателем.
Обрезки влево. Нитка, иголка, ножницы. Узел. Стежки: раз, два.
Этот шов всё равно никто не увидит. Все, кто звонил, кто писал, не получили ответа. Маме она сказала, что ушла в отпуск. Та промолчала. По лицу было видно: не поверила. Пройдёт месяц - и у неё отпадут последние сомнения. Мама уже давно была одержима какой-то опасной тревогой - опасной для Дашиного покоя, для её пребывания наедине с самой собой. Или почти наедине. Сегодня её не было дома. Даша не знала, где она, но это её не волновало. В первые недели после ухода с работы Даша всё боялась увидеть, что она куда-то звонит, но успокоилась, когда поняла: некуда ей звонить. У мамы не осталось родственников. У них не было близких друзей. Не осталось ни одного человека в целом мире. Это не радовало и не огорчало - только доказывало, что всё будет так, как Даша хочет. Так, как надо. Она больше не будет покидать комнату, подставлять своё осунувшееся лицо неприязненным взглядам, здороваться и отвечать на расспросы. Никто больше не будет пялиться на её брови, волосы и одежду. Никто не увидит этот пиджак. Никто не увидит этот уродливый, кривой, дрянной перетянутый шов!
Она чётко выругалась одними губами, вкладывая все силы в артикуляцию. Её руки конвульсивно подрагивали.
Распарыватель. Обрезки влево.
Нить. Игла. Ножницы.
Узел.
Стежки.
Дрожащие пальцы замерли, взгляд застыл. В приоткрытом рту пересохло.
Они стояли прямо за ней. Они дырявили её спину взглядами, дышали ей в затылок, бесстыже перешёптывались и гнусно тыкали в её сторону шелудивыми пальцами.
Её бросило в дрожь. Месяцами они прятались по углам, щеря плотоядные рожи, сверкая сотнями голодных глаз, не оставляя ни на секунду, даже когда она переодевалась или спала. Они выжидали. И сейчас, безошибочно почуяв, как её затылок похолодел от ужаса, они подбирались всё ближе, исходя слюной, захлёбываясь тошнотворным хихиканьем.
Ни звука не просачивалось снаружи через плотно закрытое окно. Шторы не пускали в комнату свет фонарей, и Даша ясно различала лишь криво подшитый рукав в тусклом жёлтом пятне настольной лампы. Комната перед ней сжалась, превратилась в душную зловонную коморку, какой на самом деле была уже давно - а за ней, напротив, раздулась до необъятных размеров, будто приглашая голодных тварей к столу. К столу, за которым была только отощавшая и ослабшая от отсутствия движения Даша с куском изорванной, в сотый раз перешиваемой ткани, явно интересующей их куда меньше живой плоти.
Зажмурившись, Даша резко мотнула головой вправо. Открыла глаза. В комнате было пусто. Но необъяснимый ужас не отпускал, и она вдруг поняла, что они и сейчас прячутся и что им даже не придётся подбираться ближе, чтобы напасть. Обшаривая одичавшим взглядом потонувшую во мраке комнату, она остановилась на задёрнутых шторах. За шторами чернели тени. Они были выше человеческого роста, бесформенные и - она поняла это сразу - не воображаемые, а совершенно настоящие. Не успев толком подумать, Даша встала, сделала два стремительных шага к окну и резким рывком раздвинула шторы.
Раздался оглушительный грохот. Хищной лавиной на Дашу бросились омерзительные твари, повалив с ног, накрыв с головой. Истлевшие от солнца картонные коробки, набитые магнитами и тряпьём; книги и справочники на незнакомых языках, детали металлического конструктора, каменные статуэтки и поломанные электроприборы. Даша упала навзничь и успела закрыть лицо руками. Глиняная ваза разбилась о её ладони, обдав дождём осколков. Боль прострелила через всё тело и вывела Дашу из оцепенения.
Она вскочила, судорожно дёрнулась назад и врезалась в шкаф. Пошатнувшись, шкаф наклонился, и сотни озверелых вещей бросились на неё из засады, осыпая ударами макушку, нос, губы, брызжа в глаза и рот пылью и песком. Твари звенели, гудели и улюлюкали: цыганские украшения с камнями, картонные открытки, целящиеся в глаза, царапающие лицо, сломанные гирлянды и осколки мозаичных панно. Издав дикий крик, Даша неимоверным усилием оттолкнула придавивший её шкаф, и тот обрушился в другую сторону. С дребезгом отлетела дверца, ударив Дашу в щиколотку. Брызнула кровь. С шелестом разлетелась всунутая кипами за шкаф макулатура. Накренилась этажерка, и с полок полетели органайзеры с иглами, разбиваясь о пол. Не замечая боль, Даша остервенело хватала руками изжёванные листы и в ярости откидывала их за спину, где из-за штор на неё продолжали кидаться подставки, чашки, рамки, корзинки, пакеты с саморезами и гвоздями. Резинки браслетов лопнули и разлетелись в стороны. Где-то хлопнула дверь, как будто раздался выстрел. Даша оступилась, упала, ухватившись в полёте за ручку комода. Ящик выехал и засыпал Дашу мелким тошнотворным хламом. Что-то попало ей в рот, стало тяжело дышать, и она закричала, обезумевшая от шума, и в панике схватила какой-то небольшой предмет под правой рукой. Спичечный коробок. Она рывком поднялась на ноги и, не отдавая себе отчёта, чиркнула спичкой.
Огонь высветил тысячи оскаленных пастей. Они были бездушны, безжалостны и непобедимы. Но они все сгорят - сгорят до тла! Пусть всё сгорит, но они не получат её, не получат!
Прямо за спиной хлопнула дверь, повеяло свежим воздухом, и два голоса хором вскрикнули от ужаса. Кто-то обхватил Дашу сзади железной хваткой. Она выпустила спичку из рук. Сухой мусор подхватил огненные языки, твари в панике заметались. Комната наполнилась дымом и смрадом их горящей шерсти. Закружилась голова. Даша безвольно обвисла в крепких объятиях. Неясный в дыме силуэт, напоминавший маму, с воплями топтал ногами пламенеющий обвал.
Перед глазами потемнело. Даша впилась пальцами в сжимающие её обручем руки. Последним, что она почувствовала, была длинная выпуклая полоса шрама под её правой ладонью. Даша вжалась в шрам лицом, хлынули слёзы. Издалека звучал Машин голос - спокойный, как всегда.
- Здесь только мы с мамой. Всё в порядке.
И снова:
- Всё будет хорошо.
Сквозь Машины слова до Дашиного сознания донёсся последний вопль умирающей твари. Пожар потух. Мир завертелся и погас.
Автор рассказа: Дарья Лысенко