До сих пор я не могу точно определить, в какой момент реальность, привычная и предсказуемая, начала искажаться, словно отражение в маслянистой луже. События тех дней, что предшествовали исчезновению моего соседа по лестничной клетке, архитектора Евгения Корнилова, расплываются в памяти, будто покрыты туманной вуалью — и всё же они преследуют меня в ночных кошмарах, словно неумолимые духи из иных измерений.
Мы жили в обычной панельной девятиэтажке на окраине города. Я — скромный переводчик, работающий из дома, он — угрюмый и молчаливый мужчина лет сорока, с выражением хронической усталости на лице. Я редко видел, чтобы он выходил на улицу. Иногда, в часы тишины, из его квартиры слышались неясные звуки: будто бы ритмичное постукивание, скрежет, а порой — низкий гул, похожий на стон, исходящий из самой структуры дома.
Однажды, поздним вечером в начале ноября, я спустился в подвал, чтобы проверить счётчики. Свет моргал, и воздух казался спертым, почти зловонным. У выхода из подвала я заметил длинную царапину на бетонной стене — будто её провели чем-то острым, почти жадным до материи. В тот же вечер я впервые увидел, как Корнилов что-то заносит в подвал — длинный, обёрнутый в чёрный полиэтилен предмет. Его глаза на мгновение встретились с моими — и я почувствовал странное оцепенение, как будто время на миг остановилось.
Через несколько дней я услышал, как из подвала доносится пение. Оно не было человеческим: монотонные звуки на незнакомом языке, холодные и враждебные. Я записал их на диктофон, но при воспроизведении они звучали иначе — будто сами искажались, не желая быть зафиксированными. Волны тревоги начали подтачивать мой рассудок. Я чувствовал, как стена между мирами истончается.
Потом Корнилов исчез. Его дверь осталась приоткрытой. Квартира внутри была пуста, но на полу я нашёл лист чертежа. Он изображал подвал дома, но искажённый: вместо одной комнаты — лабиринт, геометрия которого нарушала привычные законы пространства. В центре — символ, окружённый надписями на языке, не поддающемся переводу, но от одного взгляда на них у меня заболела голова.
Я спустился в подвал снова. За одной из стен, за которой должен был быть фундамент, я нащупал стык. С трудом, но я смог отодвинуть кусок стены — и за ней открылся проход. Запах сырости и гниения ударил в лицо. Проход вёл вниз, и, ведомый безумным импульсом, я пошёл.
Чем глубже я спускался, тем сильнее искажались звуки: капли воды звучали, как шёпот; шаги отзывались чужими голосами. Внизу я увидел то, что не в силах описать. Огромное, пульсирующее нечто, окружённое людьми с пустыми глазами, напевающими знакомые по записи звуки. В центре стоял Корнилов. Он глянул на меня — и улыбнулся. Мир задрожал.
Я очнулся в своей квартире. Никто не помнит Корнилова. Полиция утверждает, что такая квартира никогда не сдавалась. Подвала в том виде больше нет. А я каждую ночь слышу пение. Я знаю, что оно зовёт меня. И однажды я пойду снова.