После анализа форм и жанров чосонской живописи поговорим об их глубинном значении. Основной источник символов здесь — омонимия, то есть созвучие и/или совпадающее написание, и мифология.
Немало аллегорий использовалось в популярных среди интеллектуалов и художников альбомах, ширмах и свитках. Заботы у этой публики были свои, учёные, и символы соответствующие. Так, ранее мы говорили о жанре охэдо (어해도), изображавшем различных водных обитателей. Рисовали их не только за красивые глаза, то есть плавники: многие иероглифы, обозначающие морских животных, оказались созвучными различным благам. Напомним, что на протяжении большей части своей истории корейцы пользовались китайской письменностью; это явление, «ханча» (한자), заметно в корнях и современного языка.
Перечислим самые характерные примеры «морских» аллегорий.
«Ёрш» был омонимичен «дворцу», о службе в котором мечтали экзаминующиеся учёные.
Панцирь (у крабов, креветок, черепах) звучал похоже на «сдачу экзамена»; кроме того, их могли рисовать рядом с тростником, в свою очередь созвучном названию угощения для занявшего первое место на испытаниях.
Карп, выныривающий из реки, ассоциировался с мифом, согласно которому эта рыба превращалась в дракона. Карпы были настолько популярны, что стали одним из любимых сюжетов и в народной живописи.
Были у морских организмов и более приземлённые, но оттого не менее полезные значения. Иероглиф «рыба» совпадал на слух с глаголом «оставаться, быть в излишке», и привлекал богатство. Наконец, рыбы откладывают много икринок, что служило символом надежды на многочисленное здоровое потомство.
Само собой, «четыре благородных растения» одноимённого жанра («сакунчжа», 사군자), а именно, слива, хризантема, орхидея и бамбук, тоже изображались не просто так. Все они обладали качествами, присущими настоящему конфуцианцу.
Слива по весне распускается одной из первых, ещё в холодное время; хризантема также побеждает холод, но уже поздней осенью — это символизировало стойкость. Орхидея растёт далеко в долинах, в уединённых местах — скромность более чем приветствовалась. Бамбук же вечнозелёный, ствол его прямой и крепкий — твёрдость в принципах считались неотъемлемой чертой учёного.
Важный вид символической живописи — ширмы, размещавшиеся за троном монарха, причём и во дворце, и во время выездов по стране. Главными элементами здесь были луна, солнце и пять горных вершин. Они намекали на корейский миф о создании мира, когда в небе одновременно находились оба светила, и на систему пяти элементов, «오행», позаимствованную у даосов (элементы эти — дерево, огонь, земля, вода и, что неожиданно, металл). Дополняли благие символы различные сосны, горы и водопады — эти природные явления, отличающиеся завидным постоянством, желали долголетия монарху и его народу.
Интересно, что самые старые из сохранившихся поныне ширм датируются только концом XIX - началом XX века: по мере изнашивания их постоянно заменяли новыми — не может же правитель восседать на фоне потрескавшейся или линялой картины! Но не всё так плохо: ширмы создавали до строгому шаблону, поэтому имеющиеся образцы вряд ли значительно отличаются от более древних изделий.
Доберёмся, наконец, до выбора десяти символов долголетия («сипчансэн», 십장생). Повторим, что включали они солнце, луну, воду, гору, бамбук, сосну, оленя, черепаху, журавля (на этот раз не экзаменационных) и гриб бессмертия. Дополнительным «одиннадцатым символом» считалось персиковое дерево. Тут всё просто: именно такая флора и фауна, наряду с фениксами и прочими чудесными созданиями, населяет, по поверьям, мир бессмертной богини Си-ван-му. Этот даосский персонаж пришёл в мифологию Кореи ещё в эпоху Трёх Государств (Когурё, Пэкче и Силла), что длился с I века до нашей эры по VII век нашей эры. Времени разводить волшебную живность, в общем, у Си-ван-му было навалом.
Немало символических изображений встречается, конечно, в народной живописи минхва (민화) — ведь она и была предназначена для «утилитарно-магических» целей. Символы приходили в неё, главным образом, из дворцовой живописи, порой дополняясь и преобразовываясь.
Вспомним о рыбах. «Излишек» в их звучании относится и к свободному времени; таким образом, три рыбы — «три свободных времени» — отсылали к легенде о мудреце Тону, который говорил, что даже занятому крестьянину для учебы хватит трёх типов свободных часов: дождя, зимы и ночи.
Гребешок и яркое оперение петуха напоминали наряд чиновника — понятно, к чему стремились покупавшие такие «обереги».
Нередки были парные изображения, как в случае с крабом и тростником. Лотос и белый журавль, например, вместе звучали как пожелание сдать экзамен с первого раза. А тростник соседствовал с гусями: они соответственно составляли омонимы прилагательному «пожилой» и «благополучный», и могли служить пожеланием счастливых преклонных лет.
Наконец, перепёлка с хризантемой были более универсальным символом мира, не только в пожилом возрасте: иероглиф перепёлки также звучал как «спокойствие», а первый слог «хризантемы» — как «жить».
К десяти символам долголетия придворной живописи народная фантазия добавила зайца, который, надо сказать, ассоциируется со всяческим плодородием и обновлением практически по всему миру, кроме Африки. Он отвечал в уже упомянутом мире бессмертных на приготовление эликсира, собственно бессмертие и дарующего. Согласитесь, эта наиважнейшая должность вполне заслуживает, чтобы её увековечили.
Верили, что картинки с парой уток или фениксов способствовали счастливому супружеству. Ещё лучше, если они дополнялись цветами вроде пионов или лотосов, то есть пожеланием благополучия. Ну а гранат или целое гранатовое дерево со зрелыми плодами, где множество зёрнышек, выражали, аналогично икре рыбы, надежду на большое количество детей.
Но ведь кроме привлечения хорошего необходимо отгонять плохое.
Нужным звучанием — «защищать» — то есть и значением тоже, обладали дерево и собака. Очень удачно и удобно, не правда ли? Привязал сторожевого пса к дереву, нарисовал для верности и живи спокойно. Хуже, если бы «защитное» звучание имелись скажем, бабочка и облако.
Ну и безусловным лидером по количеству изображений и репутации у народа был тигр. Казалось бы, что хорошего в свирепом хищнике? Однако тигров в Корее в своё время водилось едва ли не больше, чем в любой другой стране мира, и это нашло отражение в мифологии: там он, с одной стороны, считается опасным и кровожадным демоном, с другой же — защитником от злых духов. А борьбе в нечистью все средства хорошие тигр уж как-то приятнее призраков или вовсе неведомых тварей. Рисовали тигра часто вместе с сорокой — птица должна была приносить хорошие вести. Образ полосатого кошачьего смягчился также благодаря влиянию Китая, где он играет роль сугубо положительную.
Коллега тигра по дозору — монополизировавший всю Восточную Азию дракон. В Новый год (Соллаль, 설날, примерно на месяц вперёд отстоящий от западного) на одну створку ворот дома прикрепляли картинку с тигром и его подругой сорокой, а на вторую — с летящим драконом, что к тому же привлекал удачу.
Как видим, живопись и мифология древней Кореи представляют собой интереснейшее переплетение привнесённых из Синосферы и автохтонных элементов. Их редко насаждают силой — таков механизм «обработки» общественным сознанием.
1 часть цикла статей про живопись Чосона
2 часть цикла статей про живопись Чосона