В 2009 году один тип по фамилии Малоф купил на распродаже складских коробок несколько картонных ящиков. Не потому что он искал что-то. Просто покупал всё подряд, как это делают люди, которые верят, что можно выиграть в казино, но играют только в лотерею. Внутри оказались тысячи негативов. Сотни катушек плёнки. Тогда он понял, что нашёл нечто, что можно превратить в историю. Он начал сканировать изображения, и у него перехватило дыхание.
Эти снимки были сделаны женщиной, которую никто не знал. Её звали Вивиан Майер. Но имя — это всего лишь метка. Настоящее имя она написала на каждом кадре.
Фотографировала без паузы. Двести плёнок в год — это не хобби, это религия. Только вместо алтаря — улицы Чикаго, вместо священства — фотокамера на ремне, а вместо причастия — проявка в ванной комнате, которая стала её личным храмом.
Никто не знал, что она фотографирует. Ни дети, за которыми она ухаживала, ни их родители, платившие ей зарплату. Они считали её странной. Строгой. Замкнутой. Она носила мужские брюки и широкополую шляпу, будто пыталась выглядеть как человек, который не принадлежит никому. Может быть, так и было.
Её работы не продавались. Не выставлялись. Не печатались. Они просто лежали в коробках, как деньги в тайнике или секреты в голове. И только после её смерти эти кадры начали говорить за неё.
И вот теперь они называют её великой. Эксперты сравнивают с теми, кто был известен при жизни. Кинематографисты снимают о ней фильмы. Журналисты ищут символы в её одежде, политические взгляды в её мировоззрении. А она бы, наверное, просто сплюнула и сказала: «Пишите что хотите. Я уже ушла».
Я иногда думаю, а зачем вообще нужно признание? Если искусство рождается внутри тебя, как боль, и ты не можешь его не сделать — то зачем кому-то знать, что ты это сделал? Разве от этого твое творчество становится менее настоящим?
Может быть, самое настоящее искусство — это когда ты создаёшь его для себя одного. Когда тебе не надо никого убеждать, не надо никому нравиться. Когда ты просто видишь мир таким, какой он есть, и запираешь этот момент в маленький прямоугольник. Чтобы он не потерялся. Хотя бы для себя.
Сейчас её фотографии показывают в музеях. Люди рассматривают лица прохожих, отражения в витринах, детские глаза, задумчивые и испуганные одновременно. Все хотят понять, чувствовала ли она, что станет знаменитой? Знала ли, что её заметят?
Но это не важно. Просто каждый день она выходила на улицу и делала своё дело. И каждый раз, нажимая на затвор, она становилась чуть живее. Вот и всё.
А мы теперь стоим перед её работами и пытаемся понять: почему нам кажется, что она знала больше нас? Потому что знала...